Как государство и «возмущенная общественность» убили нашего великого писателя

«Меня ударили сзади финским ножом при молчаливо стоящей публике»

Как государство и «возмущенная общественность» убили нашего великого писателя

Браво! Суд оставил в покое режиссера новосибирской постановки вагнеровской оперы «Тангейзер» Тимофея Кулябина и директора местного оперного театра Бориса Мездрича. Напомним, спектакль не понравился новосибирскому митрополиту Тихону - не познакомившись с ним, иерарх заранее обвинил Кулябина и Мездрича в «оскорблении чувств верующих». На сторону церкви встали полиция и прокуратура, а председатель комитета Госдумы по делам общественных объединений и религиозных организаций Ярослав Нилов и вовсе потребовал привлечь Кулябина к уголовной ответственности. На сей раз запросы реакционеров остались без удовлетворения. Но память о российской традиции «запрещать и не пущать», душить творческую свободу и ломать деятелей искусства через колено, увы, заставляет задуматься о том, что самые тяжелые испытания еще впереди.

«До сжигания книг на кострах - один шаг»

Театральную общественность прорвало: с таким диким обскурантизмом, как в Новосибирске, она столкнулась впервые. К чести деятелей искусства, новосибирцам была оказана мощная поддержка – в виде десятков обращений в поддержку Кулябина и Мездрича. Приведем самые яркие, на наш вкус, фрагменты.

Марк Захаров: «Вся история с обвинениями, выдвинутыми против оперы «Тангейзер» в постановке Тимофея Кулябина, кажется мне не только абсурдной, но и вопиюще опасной».

Олег Табаков: «Нельзя бить искусство по рукам. Нельзя грозить уголовными статьями за спектакли, книги, картины, музыку. Отсюда один шаг до сжигания книг на кострах. Свобода творчества - такая же абсолютная ценность, как и свобода вероисповедания. Цензура в любом проявлении - государственном или церковном – опасна».

Константин Райкин: «Агрессивные, нетерпимые настроения по отношению к любому инакомыслию и инакочувствованию становятся знаком времени в нашей стране"

Валерий Фокин: «Тенденция, когда одно из сообществ социума пытается диктовать, по каким правилам художник должен рисовать, музыкант - писать музыку, поэт – стихи, а режиссер ставить спектакль, чтобы быть именно им приятными и понятными, опасна тем, что ни к чему, кроме общего культурного обнищания и деградации, если называть вещи своими именами, привести не может».

Константин Райкин: «Агрессивные нетерпимые настроения по отношению к любому инакомыслию и инакочувствованию и всяческое кликушество вокруг этого становятся знаком времени в нашей стране. Тем более недопустимо грубое административное вмешательство в художественный процесс, когда речь идет о произведении искусства. Это напоминает наше советское прошлое».

Олег Меньшиков: «Сам факт, что постановка оперы Вагнера становится объектом внимания правоохранительных органов, кажется мне чудовищным. Если предмет искусства становится поводом для судебного разбирательства – значит, в государстве возрождается цензура».

Андрей Могучий, БДТ: «Режиссер, как и всякий другой художник, не может существовать без внутренней свободы, а любая попытка ограничить эту свободу, вогнать творчество в какие бы то ни было, в том числе идеологические или религиозные, рамки означает запрет на профессию. Религиозная, как и светская цензура, пусть даже завуалированная «оскорбленными чувствами», не может иметь места в цивилизованном государстве. Искусство должно быть свободно».

Олег Меньшиков: "Если предмет искусства становится поводом для судебного разбирательства – значит, в государстве возрождается цензура»

Александр Сокуров: «Это наступление против сложных людей, наступление против свободных людей, почувствовавших свободу и понявших, что Россия без этого чувства и состояния невозможна как мощная и уникальная страна. Нам эта свобода нужна. И пока будут такие сложные, непростые люди, мы будем живы и будем сильны».

Борис Гребенщиков: «Если наша страна допустит вынесение обвинительного приговора режиссеру Тимофею Кулябину и Новосибирской Опере, это будет торжество средневекового мракобесия и начало эры инквизиции. Применение религиозных запретов к светскому искусству логически приведет к сожжению книг на площадях и уничтожению картин и статуй Эрмитажа и Третьяковской Галереи».

Среди защитников новосибирского «Тангейзера», ставших в полный рост, стеной, - Галина Волчек, Александр Калягин, Чулпан Хаматова, Евгений Миронов, Кирилл Серебренников, вахтанговцы и многие другие знаменитые и уважаемые личности и сообщества. С полными текстами их писем вы можете ознакомиться здесь.

«Он умирал так же мужественно, как и жил»

Единодушие и упорство, которое проявили все эти люди и коллективы, очень хорошо понятно: стоит уступить раз, а потом другой и третий какой-либо партии, стремящейся к монополии в политике, искусстве и даже в быту – коммунистической или религиозной, - как незаметно, но стремительно очутишься в темнице, не только в переносном, но и в самом что ни на есть буквальном смысле. «Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит, был не настоящий. А если настоящий замолчал – погибнет», - завещал нам Михаил Булгаков.

Сегодня, 10 марта, 75 лет со смерти Михаила Афанасьевича, одной из самых великих и трагических судеб отечественной литературы и драматургии. Формально Булгаков умер от наследственной болезни, «доставшейся» ему от отца – острого гипертонического нефросклероза. Но, по сути, его убило советское государство, лично Сталин и многочисленные его подпевалы и приспешники. (Просто поразительно, что этому палачу собираются открыть музей, что его именем жаждут назвать площади и улицы).

"Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «ничего, после Вашей смерти все будет напечатано!»

С середины 1920-х годов и до самого ухода Булгаков – постоянный объект доносов, слежки, обысков, выемок, допросов и травли. Издание и постановка его произведений в Советском Союзе – несмотря на огромный успех у публики - запрещены. Он пытается издаваться за границей, но «тем яростнее становились отзывы прессы, принявшие наконец характер неистовой брани» (слова самого Михаила Афанасьевича). Писатель – в состоянии физического и психического истощения. С 1929-го, «года великого перелома», отчаявшись, он многократно просит «об изгнании за пределы СССР» или хоть о какой-то работе и заработке. За границу его чуть было не пустили, несколько лет спустя, но - в самый последний момент – отказали по личному распоряжению Сталина. Правда, благодаря краткому телефонному разговору с «отцом народов», игравшим с Булгаковым как кошка с мышкой, Михаил Афанасьевич получил место во МХАТе. Но положение его принципиально не поменялось: абсолютно все его книги по-прежнему под запретом, постановки пьес срываются, обращения в органы власти остаются без ответа. «Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «ничего, после Вашей смерти все будет напечатано!» Я им очень благодарен, конечно!» - несмешно, горько шутит Булгаков в 1937 году.

В 1939-м, к 60-летию тирана, по заказу МХАТа он сдает пьесу «Батум», прославляющую изверга Сталина. Деспот запрещает и ее. Это конец. Уходя из жизни, писатель из последних сил заканчивает «Мастера и Маргариту», отдавая себе полный отчет в том, что роман ляжет «в тьму ящика» (по собственному выражению Михаила Афанасьевича). «Он умирал так же мужественно, как и жил», - будет вспоминать потом его третья супруга Елена Сергеевна.

Говорят, Булгакову повезло больше, чем Мейерхольду и Бабелю, расстрелянным в том же 1940-м, или Мандельштаму, умершему в лагере двумя годами раньше. Как знать: борьба и угасание Мастера были, без преувеличения, жуткой пыткой и мукой. Свидетельством того – его письма, которые, в назидание и как предостережение, мы сегодня публикуем в немного сокращенном – для удобства чтения - виде.

К слову, примечательно, что в авангарде преследователей Булгакова были все те же «рупоры», что и теперь: «Комсомольская правда», «Известия», «Литературная газета»... Нам очень хочется, чтобы горящие болью и страданием письма Булгакова, великого христианина и гуманиста, были прочитаны как там, так и в церковных стенах, откуда сегодня зачастую несется смрад человеконенавистничества и тоталитаризма.

«Я не в силах больше существовать как писатель в СССР»

30 июля 1929 года, Москва

Начальнику Главискусства А.И. Свидерскому

...В то время, как мои произведения стали поступать в печать, а впоследствии на сцену, все они до одного подвергались в тех или иных комбинациях или сочетаниях запрещению, а сатирическая повесть «Собачье сердце», кроме того, изъята у меня при обыске в 1926 году представителями Государственного Политического Управления.

"Произведения мои получали убийственные и оскорбительные характеристики, звучала открытая даже брань" (кадр из фильма В.Бортко "Собачье сердце")

По мере того, как я писал, критика стала обращать на меня внимание, и я столкнулся со страшным и знаменательным явлением: нигде и никогда в прессе СССР я не получал ни одного одобрительного отзыва о моих работах, за исключением одного быстрого и бесследно исчезнувшего отзыва в начале моей деятельности, да еще вашего и А.М. Горького отзыва о пьесе «Бег».

Ни одного. Напротив: по мере того как мое имя становилось известным в СССР, пресса по отношению ко мне становилась все хуже и страшнее. Обо мне писали как о проводнике вредных и ложных идей, как о представителе мещанства, произведения мои получали убийственные и оскорбительные характеристики, слышались непрерывные в течение всех лет моей работы призывы к снятию и запрещению моих вещей, звучала открытая даже брань. Вся пресса направлена была к тому, чтобы прекратить мою писательскую работу, и усилия ее увенчались к концу десятилетия полным успехом: с удушающей документальной ясностью я могу сказать, что я не в силах больше существовать как писатель в СССР...

Теперь мое положение стало ясным: ни одна строка моих произведений не пройдет в печать, ни одна пьеса не будет играться, работать в атмосфере полной безнадежности я не могу, за моим писательским уничтожением идет материальное разорение, полное и несомненное...

«Борьба с цензурой – мой писательский долг»

28 марта 1930 года, Москва

Правительству СССР

Я обращаюсь к Правительству СССР со следующим письмом:

После того, как все мои произведения были запрещены, среди многих граждан, которым я известен как писатель, стали раздаваться голоса, подающие мне один и тот же совет: cочинить «коммунистическую пьесу», а кроме того, обратиться к Правительству СССР с покаянным письмом, содержащим в себе отказ от прежних моих взглядов, высказанных мною в литературных произведениях, и уверения в том, что отныне я буду работать, как преданный идее коммунизма писатель-попутчик. Цель: спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале.

Этого совета я не послушался. Навряд ли мне удалось бы предстать перед Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее собой неопрятный и к тому же наивный политический курбет. Попыток же сочинить коммунистическую пьесу я даже не производил, зная заведомо, что такая пьеса у меня не выйдет. Созревшее во мне желание прекратить мои писательские мучения заставляет меня обратиться к Правительству СССР с письмом правдивым.

"Главный Репертуарный Комитет воспитывает илотов, панегиристов и запуганных «услужающих», убивает творческую мысль"

Произведя анализ моих альбомов вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных – было 3, враждебно-ругательных – 298. Последние 298 представляют собой зеркальное отражение моей писательской жизни. Героя моей пьесы «Дни Турбиных» Алексея Турбина печатно в стихах называли «сукиным сыном», а автора пьесы рекомендовали как «одержимого собачьей старостью». Обо мне писали, как о «литературном уборщике, подбирающем объедки после того, как наблевала дюжина гостей».

Писали так: «...Мишка Булгаков, кум мой, тоже, извините за выражение, писатель, в залежалом мусоре шарит... Что это, спрашиваю, братишечка, мурло у тебя... Я человек деликатный, возьми да и хрясни его тазом по затылку... Обывателю мы без Турбиных вроде как бюстгальтер собаке без нужды... Нашелся сукин сын, нашелся турбин, чтоб ему ни сборов, ни успеха...» («Жизнь искусства», № 44 – 1927 г.). Писали «о Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы» («Комс. правда», 14/Х – 1926 г.). Сообщали, что мне нравится «атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля» (А. Луначарский, «Известия», 8/Х – 1926 г.) и что от моей пьесы «Дни Турбиных» идет «вонь» (стенограмма совещания при Агитпропе в мае 1927 г.), и так далее, и так далее...

Спешу сообщить, что цитирую я отнюдь не с тем, чтобы жаловаться на критику или вступать в какую бы то ни было полемику. Моя цель – гораздо серьезнее. Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.

И я заявляю, что пресса СССР совершенно права.

Отправной точкой этого письма для меня послужит мой памфлет «Багровый Остров». Вся критика СССР, без исключений, встретила эту пьесу заявлением, что она «бездарна, беззуба, убога» и что она представляет «пасквиль на революцию». Единодушие было полное, но нарушено оно было внезапно и совершенно удивительно. В № 12 «Реперт. Бюлл.» (1928 г.) появилась рецензия П. Новицкого, в которой было сообщено, что «Багровый Остров» – «интересная и остроумная пародия», в которой «встает зловещая тень Великого Инквизитора, подавляющего художественное творчество, культивирующего рабские подхалимски-нелепые драматургические штампы, стирающего личность актера и писателя», что в «Багровом Острове» идет речь о «зловещей мрачной силе, воспитывающей илотов, подхалимов и панегиристов...». Сказано было, что «если такая мрачная сила существует, негодование и злое остроумие прославленного буржуазией драматурга оправдано».

Позволительно спросить – где истина? Что же такое, в конце концов, – «Багровый Остров»? – «Убогая, бездарная пьеса» или это «остроумный памфлет»? Истина заключается в рецензии Новицкого. Я не берусь судить, насколько моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает зловещая тень, и это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных «услужающих». Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее.

Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический памфлет и поставил этот памфлет на сцене. Советская пресса, заступаясь за Главрепертком, написала, что «Багровый Остров» – пасквиль на революцию. Это несерьезный лепет. Пасквиля на революцию в пьесе нет по многим причинам, из которых, за недостатком места, я укажу одну: пасквиль на революцию, вследствие чрезвычайной грандиозности ее, написать невозможно. Памфлет не есть пасквиль, а Главрепертком – не революция.

"Автор получает – несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми – аттестат белогвардейца-врага и может считать себя конченым человеком в СССР" (кадр из фильма В. Басова "Дни Турбиных)

Но когда германская печать пишет, что «Багровый Остров» – это «первый в СССР призыв к свободе печати» («Молодая гвардия», № 1 – 1929 г.), – она пишет правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.

Вот одна из черт моего творчества, и ее одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я – мистический писатель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное – изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова – «клевета». Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как бы высокомерного удивления: «М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи» («Книгоноша», № 6 – 1925 г.). Увы, глагол «хотеть» напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит перевести в плюсквамперфектум: М. Булгаков стал сатириком и как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима. Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она выражена с совершеннейшей ясностью в статье В. Блюма (№ 6 «Лит. газ.»), и смысл этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу: всякий сатирик в СССР посягает на советский строй. Мыслим ли я в СССР?

"Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй. Мыслим ли я в СССР?" (кадр из фильма Л.Гайдая "Иван Васильевич меняет профессию")

И наконец, последние мои черты в погубленных пьесах «Дни Турбиных», «Бег» и в романе «Белая гвардия»: упорное изображение русской интеллигенции, как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной исторической судьбы брошенной в годы гражданской войны «в лагерь белой гвардии, в традициях «Войны и Мира». Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией. Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает – несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми – аттестат белогвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченым человеком в СССР.

Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно добросовестно.

Ныне я уничтожен. Уничтожение это было встречено советской общественностью с полною радостью и названо «достижением». Р. Пикель, отмечая мое уничтожение («Изв.», 15/IX – 1929 г.), высказал либеральную мысль: «Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов». И обнадежил зарезанного писателя словами, что «речь идет о его прошлых драматургических произведениях». Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля ни на чем не основан.

18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически сообщавшую, что не прошлая, а новая моя пьеса «Кабала святош» («Мольер») к представлению не разрешена. Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены – работа в книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных театральных специалистов бесчисленные отзывы, – блестящая пьеса. Р. Пикель заблуждается. Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие и все будущие. И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа «Театр». Все мои вещи безнадежны.

Я прошу Советское Правительство принять во внимание, что я не политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской сцене. Я прошу обратить внимание на следующие два отзыва обо мне в советской прессе. Оба они исходят от непримиримых врагов моих произведений, и поэтому они очень ценны. В 1925 году было написано: «Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета» (Л. Авербах, «Изв.», 20/IX – 1925 г.). А в 1929 году: «Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества» (Р. Пикель, «Изв.», 15/IX – 1929 г.).

"Если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что ему не нужна свобода, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода" (кадр из фильма Ю.Кары "Мастер и Маргарита")

Я прошу принять во внимание, что невозможность писать равносильна для меня погребению заживо. Я прошу Правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР в сопровождении моей жены Любови Евгеньевны Булгаковой. Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу.

Если же и то, что я написал, неубедительно и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссера. Я именно и точно и подчеркнуто прошу о категорическом приказе, о командировании, потому что все мои попытки найти работу в той единственной области, где я могу быть полезен СССР, как исключительно квалифицированный специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что предложения работы с моей стороны встретили испуг, несмотря на то, что в Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены.

Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства, специалиста – режиссера и актера, который берется добросовестно ставить любую пьесу, начиная с шекспировских пьес и вплоть до пьес сегодняшнего дня. Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный Театр – в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко. Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, – нищета, улица и гибель.

М. Булгаков

«Плывет гражданин в своей крови»

19 марта 1932 года, из Москвы в Ленинград

П. С. Попову (литературовед, философ, близкий друг Булгакова – ред.)

Дорогой Павел Сергеевич!

Большой Драматический Театр в Ленинграде прислал мне сообщение о том, что Худполитсовет отклонил мою пьесу «Мольер». Театр освободил меня от обязательств по договору.

A) На пьесе литера «Б» Главреперткома, разрешающая постановку безусловно.

Б) За право постановки театр автору заплатил деньги.

B) Пьеса уже шла в работу.

Что же это такое? Прежде всего, это такой удар для меня, что описывать его не буду. Тяжело и долго...

...Приятным долгом считаю заявить, что на сей раз никаких претензий к Государственным органам иметь не могу. Виза – вот она. Государство в лице своих контрольных органов не снимало пьесы. И оно не отвечает за то, что театр снимает пьесу. Кто же снял? Театр? Помилуйте! За что же он 1200 рублей заплатил и гонял члена дирекции в Москву писать со мной договор?

"Обо мне писали, как о «литературном уборщике, подбирающем объедки после того, как наблевала дюжина гостей»

Наконец, грянула информация из Ленинграда. Оказалось, что пьесу снял не Государственный орган. Уничтожил «Мольера» совершенно неожиданный персонаж! Убило «Мольера» частное, неответственное, не политическое, кустарное и скромное лицо и по соображениям совершенно не политическим. Лицо это по профессии драматург (Всеволод Вишневский, боявшийся Булгакова как конкурента – ред.). Оно явилось в театр и так напугало его, что он выронил пьесу. Первоначально, когда мне сообщили о появлении драматурга, я засмеялся. Но очень быстро смеяться я перестал. Сомнений, увы, нет. Сообщают разные лица.

Что же это такое?! Это вот что: на Фонтанке (Фонтанка, 65, адрес БДТ – ред.), среди бела дня меня ударили сзади финским ножом при молчаливо стоящей публике. Театр, впрочем, божится, что он кричал «караул», но никто не прибежал на помощь. Не смею сомневаться, что он кричал, но он тихо кричал. Ему бы крикнуть по телеграфу в Москву, хотя бы в Народный Комиссариат Просвещения. Сейчас ко мне наклонились два-три сочувствующих лица. Видят: плывет гражданин в своей крови. Говорят: «кричи!» Кричать, лежа, считаю неудобным. Это не драматургическое дело!..

...Когда сто лет назад командора нашего русского ордена писателей пристрелили, на теле его нашли тяжелую пистолетную рану. Когда через сто лет будут раздевать одного из потомков перед отправкой в далекий путь, найдут несколько шрамов от финских ножей. И все на спине. Меняется оружие.

Ваш М. Булгаков

***

9 января 1937 года, Москва

Асафьеву Б.В. (композитор и музыкальный критик – ред.)

Дорогой Борис Владимирович!

...Мне трудно, я дурно чувствую себя. Неотвязная мысль о погубленной литературной жизни, о безнадежном будущем порождает другие черные мысли. Что же написать Вам еще в письме? Что? Я ценю Вашу работу и желаю Вам от души того, что во мне самом истощается, - силы.

Ваш М. Булгаков

"Найдут несколько шрамов от финских ножей. И все на спине"

***

28 декабря 1939 года, Москва

Гдешинскому А.Г. (близкий друг Булгакова – ред.)

...Ну, вот я и вернулся из санатория. Что же со мною? Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосет меня мысль, что вернулся я умирать. Это меня не устраивает по одной причине: мучительно, канительно и пошло. Как известно, есть один приличный вид смерти – от огнестрельного оружия, но такового у меня, к сожалению, не имеется... От всего сердца желаю тебе здоровья – видеть солнце, слышать море, слушать музыку.

Твой М.

Подпишитесь на рассылку самых интересных материалов Znak.com
Новости России
Россия
В РПЦ считают, что кампания против QR-кодов и прививок в России режиссируется из-за рубежа
Россия
Сын бывшего главы Хабаровского края найден мертвым в отеле
Россия
Мать из Марий Эл, пытавшаяся продать младенца, собирала деньги для нового друга
Россия
Омикрон-штамм может завершить пандемию коронавируса, считают в центре Гамалеи
Россия
Гендиректором РУСАДА стала Вероника Логинова
Россия
В России ожидают дефицита пива и роста цен из-за введения обязательной маркировки
Россия
В Красноярском крае осы до смерти искусали электромонтера
Россия
В Хабаровском крае скорая помощь попала под локомотив. Погиб медик
Россия
Россиян хотят ограничить в пользовании личными автомобилями ради экологии
Россия
В России уровень бедности снизился на 11%
Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.