Доллар
Евро

«Государственная машина подминает под себя все независимое, творческое, свободолюбивое»

Есть ли у современной России право на Бродского?

Вчера, 24 мая, исполнилось бы 75 лет Иосифу Бродскому. Многочисленные СМИ, во главе с государственными и квазигосударственными, отдали поэту должное внимание, таким образом, как бы присвоив его современной путинской России. Но у современной России нет прав на Бродского, она их не заслужила. Бродский не принадлежит никому. Вернее – он принадлежит цивилизации как таковой, всем, кто пытается быть свободным и дорожит личной независимостью.

«Можно и получше написать»

Родившийся в 1940 году в Ленинграде, Иосиф Бродский вместе с матерью перенес испытание первой блокадной зимой (отец, военный фотокор, в это время участвовал в обороне, затем – в освобождении города), потом удалось эвакуироваться в Череповец. «С возвращением из Череповца связано одно из самых ужасных воспоминаний детства, – делился Бродский с Соломоном Волковым. – На железнодорожной станции толпа осаждала поезд. Когда он уже тронулся, какой-то старик-инвалид ковылял за составом, все еще пытаясь влезть в вагон. А его оттуда поливали кипятком».

После войны Иосиф переходил из школы в школу и даже оставался на второй год (ирония судьбы: из-за проблем с английским). В 15 лет, по причине «лютой ненависти» преподавателя сталинской Конституции, бросил школу, в поисках заработка пошел на завод учеником фрезеровщика, поступал в училище подводников, но безуспешно: экзамены и медкомиссия были пройдены, но сказалась «пятая графа».

«Довольно рано пришло ко мне понимание того, что я – еврей, – говорил Бродский. – Мою семью ничто не связывало с иудаизмом, абсолютно ничто. Но у системы был способ заставить осознать свою этническую принадлежность. В Советском Союзе есть удостоверяющий ее документ, внутренний паспорт. В первую очередь в нем указаны ваше имя, фамилия, место рождения, национальность. Отступление от этого правила может караться законом. Антисемитизм в России в значительной степени порождается государством». (Похожая картина: теперь у нас косо смотрят на украинцев)…

Школу бросил в 15 лет, из-за «лютой ненависти» преподавателя Сталинской Конституции

Загорелся стать врачом – устроился в морг, потом – истопником в котельной, сторожем на маяке, рабочим в геологических экспедициях на Белое море, в Восточную Сибирь, Якутию, на Дальний Восток. Все это время (и до конца жизни) усердно и упорно занимался самообразованием: изучал мировую литературу, философию, языки.

Писать, по собственному признанию, начал неожиданно, в 18 лет, под влиянием стихов Бориса Слуцкого. «В геологических экспедициях об ту пору подвизался такой поэт – Владимир Британишский, ученик Слуцкого, между прочим. И кто-то мне показал его книжку, которая называлась «Поиски». Я как сейчас помню обложку. Ну, я подумал, что на эту же самую тему можно и получше написать. Такая амбициозность-неамбициозность, что-то вроде этого. И я чего-то там начал сочинять сам. И так оно и пошло», – рассказывал Бродский Соломону Волкову.

«Девяносто процентов деятельности госбезопасности – просто фабрикация дел»

Уже первое публичное выступление двадцатилетнего Бродского со стихотворением «Еврейское кладбище» вызвало дикий скандал, так он «попал в поле зрения». В первый раз был арестован КГБ сразу после выхода самиздатского альманаха «Синтаксис» (1959-60). Предоставим слово самому Иосифу Александровичу.

«Соломон Волков: Чего же они тогда от вас хотели?

Иосиф Бродский: А это совершенно непонятно, чего эти люди хотят. Я считал, что эта контора – КГБ – как и все на свете, является жертвой статистики. То есть крестьянин приходит в поле – у него не сжата полоска одна. Работяга приходит в цех – его там ждет наряд. А гэбэшники приходят в свой офис – у них там ничего, кроме портрета основоположника, или «железного Феликса», нет. Но им чего-то надо ведь делать для того, чтобы как-то свое существование оправдать, да? Отсюда зачастую все эти фабрикации. Все происходило во многом не потому, что советская власть такая нехорошая или, я не знаю, Ленин или Сталин были такие злые, или еще какой-нибудь дьявол где-то там крутится, да? Нет, это просто бюрократия, чисто бюрократический феномен, который – при полном отсутствии проверяющих инстанций – расцветает самым махровым цветом и начинает черт знает чем заниматься... Когда вы спите, то на ночь должны запирать дверь на замок, да? Это вполне естественно. ЧК – это такой замок, как и полагается. Вы ставите человека на часах, и он стоит. Но у этого человека должен быть какой-то командир, а у этого командира – еще кто-то, за ним надзирающий, и так далее. А в случае с КГБ все произошло совершенно наоборот. То есть за этим часовым догляду никакого не было. Он и заснуть мог, и тебя же штыком заколоть мог. И начиналась кутерьма. Я думаю, девяносто процентов деятельности госбезопасности – это просто фабрикация дел. Вы ведь встречали, наверное, людей, которые сами себе придумывают занятие, лишь бы чем-нибудь заняться?

Бродского арестовывали трижды, в первый раз - когда ему еще не было двадцати

СВ: Сколько угодно.

ИБ: Так вот, гэбэшники – это именно те люди, которые придумывают себе занятие, потому что прямых дел у них, в общем, нет. Ну кто в России занимается свержением государственного строя? Да никто!

СВ: Во всяком случае, на нашей памяти…

ИБ: Да, на нашей памяти. Может быть, если до тридцать седьмого года кому-то и приходило в голову поставить наверху кого-нибудь другого, то после тридцать седьмого подобные идеи вряд ли уже возникали. И ни о каком оружии на руках у населения речи уже идти не могло. Может быть, в порядке исключения. И с подобными делами вполне могла бы справиться милиция. Но не тут-то было! И, поскольку эти чуваки из госбезопасности существуют, то они организуют систему доносов. На основании доносов у них собирается какая-то информация. А на основании этой информации уже что-то можно предпринять. Особенно это удобно, если вы имеете дело с литератором, да? Потому что на каждого месье существует свое досье, и это досье растет. Если же вы литератор, то это досье растет гораздо быстрее – потому что туда вкладываются ваши манускрипты: стишки или романы, да?

СВ: То есть вы сами производите материал для досье госбезопасности!

ИБ: И в конце концов ваше дело начинает занимать на гэбэшной полке неподобающее ему место. И тогда человека надо хватать и что-то с ним делать. Так это и происходит; некая, как бы это сказать, неандертальская версия компьютера. То есть когда поступает избыток информации, человека берут и начинают его раскручивать согласно ихнему прейскуранту. Все очень просто».

«А через год его взяли с револьвером в Красноярске»

Потом последовало «дело Уманского». Через этого своего друга, «Сашку Уманского», Бродский познакомился с незаурядным персонажем Олегом Шахматовым – бывшим военным летчиком, офицером с «колоссальными способностями к музыке, освободившимся после годовой отсидки за хулиганку (помочился в коммунальный суп, добиваясь любимой). Уехал в Самарканд, сбежал там с собственной свадьбы, учился на гитаре в местной консерватории, преподавал музыку в Доме офицеров, звал Бродского – и тот откликнулся, приехал. «В один прекрасный день, когда Шахматов в очередной раз жаловался мне на полное свое неблагополучие (а он считал, что очень натерпелся от советской власти), нам пришла в голову идея – не помню, кому именно… скорее всего, мне. Короче, я говорю Шахматову: «Олег, будь я на твоем месте, я бы просто сел в один из этих маленьких самолетов, вроде ЯК-12, и отвалил бы в Афганистан. Ведь ты же летчик! А в Афганистане дотянул, куда бензину бы хватило, а потом пешком просто дошел бы до ближайшего города – до Кабула, я не знаю».

Советской психушке мы "обязаны" поэмой Бродского "Горбунов и Горчаков"

Тут же был готов план побега вдвоем: «Шахматов садится рядом с летчиком, я сажусь сзади, с камнем. Трах этого летчика по башке. Я его связываю, а Шахматов берет штурвал. Мы поднимаемся на большую высоту, потом планируем и идем над границей, так что никакие радары нас бы не засекли». Затея рухнула в последнюю минуту: ожидая рокового рейса, Бродский на последний рубль купил грецких орехов, давай колоть – а внутри подобие человеческого мозга. Увидал пилота, которому должен был «трахнуть по башке»: «Ну с какой стати я его буду бить по голове? Что он мне плохого сделал, в конце концов?» Вспомнил Ленинград, любимую девушку, друзей – и передумал.

«А через год Шахматова взяли с револьвером в Красноярске», и тот со страху, «спасая шкуру», выдал и замысел побега (по-гэбэшному «измены Родине»), и Сашку Уманского, наваявшего какую-то антисоветскую рукопись. «Меня, подержав, выпустили, поскольку оказалось, после допроса двадцати человек, что единственное показание против меня – самого же Шахматова. А это даже по советской юридической системе было не совсем комильфо».

«Проснулся в три часа ночи – человек лежит в луже крови»

Этот «звонок» прозвучал в январе 1961-го. Менее чем через три года, в конце ноября 1963-го (хрущевская оттепель сходила на нет), грянул набат. Некто Лернер, «отставной энтузиаст со слезящимся глазом», по наущению КГБ тиснул в «Вечернем Ленинграде» печально известный фельетон «Окололитературный трутень». Намеренно исковеркав стихи Бродского, приписав ему чужие, доносчик клеймил поэта за «паразитический образ жизни», хотя в действительности тот вел изнурительную, отшельническую работу по заказу редакций и издательств: переводил с английского, испанского, польского, сербского.

Через полтора месяца Бродского арестовали за тунеядство. «После чего меня отправили в сумасшедший дом на Пряжке, на так называемую судебно-психиатрическую экспертизу, – рассказывал он Соломону Волкову. – Там меня держали несколько недель. И это было самое худшее время в моей жизни». В разговоре с Волковым Иосиф Александрович умалчивает подробности, лишь роняет: «В психушке гораздо хуже [чем в тюремной одиночке], потому что вас там колют всяческой дурью и заталкивают в вас какие-то таблетки… Когда вам вкалывают серу, даже движение мизинца причиняет невероятную физическую боль. Это делается для того, чтобы вас затормозить, остановить, чтобы вы абсолютно ничего не могли делать, не могли пошевелиться». Из других бесед: «Это было самое ужасное из того, что мне довелось пережить. Действительно, ничего нет хуже. Они добиваются многого – публичного покаяния, перемены в поведении. Они вытаскивают тебя среди ночи из постели, заворачивают в простыню и погружают в холодную воду. Они пичкают тебя инъекциями, используя всевозможные подтачивающие здоровье средства». Немногословно. Но по свидетельствам Валерии Новодворской, заточенной в казанскую спецпсихбольницу спустя пять лет после суда над Бродским, мы знаем, что «эскулапы» не смущались в выборе и более изощренных методов воздействия, советской судебно-психиатрической системе позавидовало бы и гестапо:

А вот фотографии доносчика Лернера в интернете не нашлось

«ИБ: Ну, это был нормальный сумасшедший дом. Смешанные палаты, в которых держали и буйных, и не буйных. Поскольку и тех, и других подозревали…

СВ: В симуляции?

ИБ: Да, в симуляции. И в первую же мою ночь там человек в койке, стоявшей рядом с моей, покончил жизнь самоубийством. Вскрыл себе вены. Помню, как я проснулся в три часа ночи: кругом суматоха, беготня. И человек лежит в луже крови. Каким образом он достал бритву? Совершенно непонятно…»

Издевались, били, «несколько раз, довольно сильно, между прочим» и в тюрьме (не новость и поныне) – после первых арестов, и в этот раз. Но «другим людям доставалось гораздо больше, приходилось гораздо тяжелее, чем мне, мне повезло во всех отношениях».

«Нам всё равно – поэт или не поэт!»

Скоротечное, в два заседания, позорное судилище над Бродским открылось в феврале 1964-го. Мы можем в подробностях представить его благодаря замечательной журналистке и писательнице Фриде Вигдоровой, которая бесстрашно вела записи, присутствуя на процессе. Когда «бдительные граждане» и судья Савельева потребовали отнять записи, она, по воспоминаниям очевидцев, «выпрямилась во весь свой 150-сантиметровый рост и тихо ответила: «Попробуйте». Вот наиболее характерные, как нам представляется, фрагменты записей Вигдоровой.

«Судья: Чем вы занимаетесь?

Бродский: Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю...

Судья: Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стенам! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! (Мне). Сейчас же прекратите записывать! А то – выведу из зала. (Бродскому): У вас есть постоянная работа?

Бродский: Я думал, что это постоянная работа.

Судья: Отвечайте точно!

Бродский: Я писал стихи. Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю...

Судья: Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте, почему вы не работали?

Бродский: Я работал. Я писал стихи.

"Быть поэтом? Я думаю, это от Бога"

Судья: Нас это не интересует. Нас интересует, с каким учреждением вы были связаны».

«Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят... где учат...

Бродский: Я не думал... я не думал, что это дается образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это... (растерянно)... от Бога...»

«Когда все вышли из зала суда, то в коридорах и на лестницах увидели огромное количество людей, особенно молодежи.

Судья: Сколько народу! Я не думала, что соберется столько народу!

Из толпы: Не каждый день судят поэта!

Судья: А нам всё равно – поэт или не поэт!»

«Идущих на суд встречает объявление: Суд над тунеядцем Бродским. Большой зал Клуба строителей полон народа.

- Встать! Суд идет!

"Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет». Бродский у гроба Ахматовой

Судья Савельева спрашивает у Бродского, какие у него есть ходатайства к суду. Выясняется, что ни перед первым, ни перед вторым он не был ознакомлен с делом. Судья объявляет перерыв. Бродского уводят для того, чтобы он смог ознакомиться с делом. Через некоторое время его приводят, и он говорит, что стихи на страницах 141, 143, 155, 200, 234 (перечисляет) ему не принадлежат. Кроме того, просит не приобщать к делу дневник, который он вел в 1956 году, то есть тогда, когда ему было 16 лет. Защитница присоединяется к этой просьбе.

Судья: В части так называемых его стихов учтем, а в части его личной тетради, изымать ее нет надобности. Гражданин Бродский, с 1956 года вы переменили 13 мест работы. Вы работали на заводе год, а потом полгода не работали. Летом были в геологической партии, а потом 4 месяца не работали... (перечисляет места работы и следовавшие затем перерывы). Объясните суду, почему вы в перерывах не работали и вели паразитический образ жизни?

Бродский: Я в перерывах работал. Я занимался тем, чем занимаюсь и сейчас: я писал стихи.

Судья: Значит, вы писали свои так называемые стихи? А что полезного в том, что вы часто меняли место работы?

Бродский: Я начал работать с 15 лет. Мне всё было интересно. Я менял работу потому, что хотел как можно больше знать о жизни и людях.

Судья: А что вы сделали полезного для родины?

Бродский: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден... я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу и не только сейчас, но и будущим поколениям.

Голос из публики: Подумаешь! Воображает!

Другой голос: Он поэт. Он должен так думать.

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

Бродский: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?

Судья: Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет».

(Вообще, вся стенограмма процесса над Бродским так и просит сравнения с записями современных судебных дел – возьмите хоть нашумевший материал о воронежском процессе над семьей пенсионеров-предпринимателей, выпекавших булочки с маком и обвиненных в организации ОПГ).

«Я лично с Бродским не знаком, но хочу сказать»

Благодаря участию Фриды Вигдоровой за поэта вступились немногие, но беспрекословные авторитеты – литераторы, переводчики, ученые, всемирно почитаемые Ахматова, Герман, Маршак, Паустовский, Твардовский, Чуковский, Шостакович (Солженицын якобы ответил, что «не будет вмешиваться, поскольку ни одному русскому писателю преследования еще не повредили»). Они говорили и писали о выдающемся таланте 23-летнего поэта и переводчика, о нелепости обвинений в тунеядстве. Но суд их мнение «оставил без внимания», а то и вовсе скрыл. Зато свидетелей обвинения судья Савельева в «показаниях» не ограничивала.

«Смирнов (свидетель обвинения, начальник Дома Обороны): Я лично с Бродским не знаком, но хочу сказать, что если бы все граждане относились к накоплению материальных ценностей, как Бродский, нам бы коммунизм долго не построить. Разум – оружие опасное для его владельца. Все говорили, что он – умный и чуть ли не гениальный. Но никто не сказал, каков он человек. Выросши в интеллигентной семье, он имеет только семилетнее образование. Вот тут пусть присутствующие скажут, хотели бы они сына, который имеет только семилетку? В армию он не пошел, потому что был единственным кормильцем семьи. А какой же он кормилец? Тут говорят – талантливый переводчик, а почему никто не говорит, что у него много путаницы в голове? И антисоветские строчки?

Бродский: Это неправда.

Солженицын якобы ответил, что «ни одному русскому писателю преследования еще не повредили»

Смирнов: Ему надо изменить многие свои мысли. Я подвергаю сомнению справку, которую дали Бродскому в нервном диспансере насчет нервной болезни. Это сиятельные друзья стали звонить во все колокола и требовать – ах, спасите молодого человека! А его надо лечить принудительным трудом, и никто ему не поможет, никакие сиятельные друзья. Я лично его не знаю. Знаю про него из печати. И со справками знаком. Я медицинскую справку, которая освободила его от службы в армии, подвергаю сомнению. Я не медицина, но подвергаю сомнению.

Бродский: Когда меня освободили, как единственного кормильца, отец болел, он лежал после инфаркта, а я работал и зарабатывал. А потом болел я. Откуда вы обо мне знаете, чтоб так обо мне говорить?

Смирнов: Я познакомился с вашим личным дневником.

Бродский: На каком основании?

Судья: Я снимаю этот вопрос.

Смирнов: Я читал его стихи.

Адвокат: Вот в деле оказались стихи, не принадлежащие Бродскому. А откуда вы знаете, что стихи, прочитанные вами, действительно его стихи? Ведь вы говорите о стихах неопубликованных.

Смирнов: Знаю, и все...

Судья: Свидетель Логунов.

"Не знаю, но должен сказать...". Те же слова за четыре года до суда над Бродским убили Пастернака

Логунов (заместитель директора Эрмитажа по хозяйственной части): С Бродским я лично не знаком. Впервые я его встретил здесь, в суде. Так жить, как живет Бродский, больше нельзя. Я не позавидовал бы родителям, у которых такой сын. Я работал с писателями, я среди них вращался. Я сравниваю Бродского с Олегом Шестинским – Олег ездил с агитбригадой, он окончил Ленинградский государственный университет и университет в Софии. И еще Олег работал в шахте. Я хотел выступить в том плане, что надо трудиться, отдавать все культурные навыки. И стихи, которые составляет Бродский, были бы тогда настоящими стихами. Бродский должен начать свою жизнь по-новому.

Адвокат: Надо же всё-таки, чтобы свидетели говорили о фактах. А они...

Судья: Вы можете потом дать оценку свидетельским показаниям. Свидетель Денисов!

Денисов (трубоукладчик УНР-20): Я Бродского лично не знаю. Я знаком с ним по выступлениям нашей печати. Я выступаю как гражданин и представитель общественности. Я после выступления газеты возмущен работой Бродского. Я захотел познакомиться с его книгами. Пошел в библиотеку – нет его книг. Спрашивал знакомых, знают ли они такого? Нет, не знают. Я рабочий. Я сменил за свою жизнь только две работы. А Бродский? Меня не удовлетворяют показания Бродского, что он знал много специальностей. Ни одну специальность за такой короткий срок не изучить. Говорят, что Бродский представляет собою что-то как поэт. Почему же он не был членом ни одного объединения? Он не согласен с диалектическим материализмом? Ведь Энгельс считает, что труд создал человека. А Бродского эта формулировка не удовлетворяет. Он считает иначе. Может, он очень талантливый, но почему же он не находит дороги в нашей литературе? Почему он не работает? Я хочу подсказать мнение, что меня его трудовая деятельность, как рабочего, не удовлетворяет».

И так – еще несколько раз: я Бродского не видел, не знаю, со стихами незнаком, но должен сказать, что «Бродский далек от патриотизма, у него полностью отсутствует понятие о совести и долге», «хам, прощелыга, идейно грязный человек, ненавидящий нашу родину», «воинствующий тунеядец, с людьми, подобными Бродскому, надо действовать без пощады!». Аплодисменты. «Вечер с Владимиром Соловьевым», ни больше ни меньше.

Фрида Вигдорова (слева) не дожила месяца до освобождения Бродского

Тезисы адвоката Зои Топоровой бьют наотмашь: «общественный обвинитель использовал материалы, которых в деле нет, которые в ходе дела возникают впервые и по которым Бродский не допрашивался и объяснений не давал, подлинность материалов не проверена; авторы писем (осуждающих подсудимого. – Прим. ред.) Бродского не знают, стихов его не читали и судят по тенденциозной и во многом неверной по фактам газетной статье; ни один из свидетелей обвинения Бродского не знает, стихов его не читал; мы еще не знаем, какие из приложенных к делу стихов принадлежат Бродскому, так как из его заявления видно, что там есть ряд стихов, ему не принадлежащих; свидетели обвинения дают показания на основании каких-то непонятным путем полученных и непроверенных документов и высказывают свое мнение, произнося обвинительные речи, они скорее обвинители, чем свидетели». Следуют убедительные детали, объясняющие принципы взаимодействия переводчиков с издательствами, специфику переводческой работы, ее оплаты. Для судьи Савельевой все это пустая трата времени: приговор уже готов – пять лет принудительного труда в отдаленной местности.

«Судебный процесс был полнейшим гротеском. Психологически он казался мне какой-то дичью из прошлого, вычитанной в давно написанных книгах вроде «Процесса» Кафки», – вспоминал Иосиф Бродский.

«Или весьма горячее время в чрезвычайно обозримом будущем»

Из Ленинграда в архангельскую деревню Норинская Бродского отправили в тюремном вагоне. «Окна в купе забраны решетками и заколочены, забиты ставнями. Купе по размеру рассчитано на четырех человек, как обычно. Но в этом купе на четырех везут шестнадцать, да? То есть верхняя полка перекидывается и ее используют как сплошной лежак. И вас туда набивают как, действительно, сельдей в бочку. Или, лучше сказать, как сардинки в банку. И таким образом вас везут… Это был, если хотите, некоторый ад на колесах: Федор Михайлович Достоевский или Данте. На оправку вас не выпускают, люди наверху мочатся, все это течет вниз. Дышать нечем. А публика – главным образом блатари. Люди уже не с первым сроком, не со вторым, не с третьим – а там с шестнадцатым».

Из пяти лет Бродский отбыл на «трудовой повинности» полтора года: шум, поднятый Вигдоровой, Ахматовой, а также Лидией Чуковской, достиг западных ушей, решающим фактором стали угрозы в адрес советского правительства Жан-Поль Сартра, только что удостоенного Нобелевской премией.

Архангельская деревня, послушав Би-Би-Си, сначала приняла Бродского за шпиона. Расставались трогательно

По предположению Иосифа Александровича, к началу вынужденной эмиграции советская власть просто выбрала «ассортимент» репрессий. «Возможности ограничены, как блюда в меню: вас могут потянуть на допросы, избить, выкинуть с работы, а затем преследовать за тунеядство, могут посадить вас в тюрьму, а потом перевести в психушку или наоборот, но в моем случае к 1972 году меню было исчерпано – и тогда власти решили попробовать новый трюк. Думаю, этим я обязан своей славе: по сути, я оказался первым, кого они вынудили уехать». Чтобы выбора не осталось и у Бродского, полковник ОВИР, куда он был вызван 10 мая 1972 года, пообещал: если откажитесь от выезда из СССР, «у вас в чрезвычайно обозримом будущем наступит весьма горячее время». То есть – тюрьма или дурдом. Уже 4 июня Бродский вылетел из Ленинграда в Вену.

Когда в 1987 году ему присвоили Нобелевскую премию, говорливая перестроечная пресса по указанию могущественного секретаря ЦК Егора Лигачева («высокопоставленного существа», по выражению Бродского, далекого от политики) набрала в рот воды. Лишь журнал «Новый мир», который в пору травли Бродского возглавлял Александр Твардовский, отозвался подборкой стихотворений. Полная реабилитация – политическая и литературная – произошла лишь два года спустя.

«У них было право отправить меня за решетку, это их система»

К процессу над собой, и во время него и после, Бродский всерьез не относился, воспринимал свою участь, как говорят, философски, стоически. «Я не принимал систему. Не писал в официально признанной манере, потому что это было скучно. Если человек не делает того, чего от него ждут, его считают врагом государства. Следовательно, у них было право отправить меня за решетку. Это их система. От этого никуда не деться. Раз ты проявляешь свое неприятие, они вправе сделать с тобой, что хотят, поскольку их цель – сохранить свою систему навечно», – объяснял он через полгода после отъезда из СССР.

И о тюрьме вспоминал без «народовольческого» пафоса: «Однажды оказываешься в тюремной машине, куда тебя заталкивают, тебя обыскивают, помещают в камеру, и пошло. Поначалу чувствуешь себя довольно плохо. Ты испуган, поскольку рухнула вся привычная жизнь. Но оказывается, и к этому можно привыкнуть. Тюрьма – это прежде всего отсутствие нужного пространства и избыток времени. Это неприятно, но можно приспособиться. Все здесь в уменьшенном, сжатом масштабе. Известно, кто твой начальник, кто друг, а кто – враг. В тюрьме чувствуешь себя психологически комфортней, потому что упрощаются понятия хорошего и плохого. Известно, где найти того, на кого можно положиться, кто окажет поддержку… В сущности, тюрьма представляет собой всю систему в уменьшенном размере, так что ничего нового там не узнаешь».

«Они вправе сделать с тобой, что хотят, поскольку их цель – сохранить свою систему навечно»

«Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы», – наставлял Бродский своих американских студентов. Он не был антисоветчиком и борцом с системой, всю жизнь был вне системы, а не против нее, и требовал не причислять его к категории диссидентов. «Самый дерзкий вызов власти – не интересоваться ею… Писатель может вмешиваться в политику государства только в той мере, в какой политика государства вмешивается в его профессиональную деятельность. Если государство начинает диктовать тебе, что ты должен писать, ты вправе зарычать на него», – сформулировал он в интервью Адаму Михнику.

«Россия сегодня – абсолютно новый антропологический зоопарк»

Тем не менее в «Большой книге интервью» Иосифа Бродского есть несколько зубодробительных характеристик советского строя и государства как такового. Государственной машины, которая, «как бульдозер, движется, подминая под себя все независимое, творческое, свободолюбивое». Государства, которое «с первого дня своего возникновения занято лишь духовной и интеллектуальной кастрацией населения, поэтому считающие, что литература призвана служить подбоем государственной мантии, непростительно заблуждаются».

«Причина стабильности советской системы в том, что она осуществила древнейшую мечту человечества: людям гарантировано сохранение некоего status quo, они купили на это право. И уплаченная цена не кажется им слишком высокой. Она высока лишь для некоторых – наиболее предприимчивых и одаренных воображением, – но их в обществе всегда меньшинство. Когда я вернулся из заключения, я твердил всем одно: тюрьма совсем не страшна; пребывание в ней малоприятно, но это не повод дать себя запугать настолько, чтобы не сметь открыть рта. Но это было бессмысленно: собеседники этого не воспринимали». (1972)

Кого еще присвоит себе путинская Россия? Кто следующий?

«Ахматова как-то сказала нечто поразительное: Достоевский не знал всей правды. Он полагал, что если ты зарубил старуху-процентщицу, то до конца жизни будешь мучиться угрызениями совести, потом признаешься и пойдешь в Сибирь. А мы знаем, что можно утром расстрелять десять-пятнадцать человек, а вечером вернуться домой и выбранить жену за некрасивую прическу. Девятнадцатый век нам не указ. В девятнадцатом веке существовала идея народа. Идея справедливости, которую каким-то образом можно осуществить. В двадцатом идея народа как носителя некой правды попросту инфантильна. В России произошло то, что никто не понимает. Говоря о преступлениях режима, мы не говорим всей правды. Дело не только в истреблении сотен тысяч людей, но и в том, что жизнь миллионов в нескольких поколениях текла иначе, чем должна была течь. Как писала Ахматова: «Меня как реку суровая эпоха повернула. Мне подменили жизнь. В другое русло… потекла она…» Жизнь человеческая потекла другим руслом. Люди умирали, прожив не свою жизнь. А это не прошло бесследно. Родились совсем иные инстинкты. Россия сегодня – это абсолютно новый антропологический зоопарк… Целые поколения выросли во времена абсолютного бесправия. Мысль о собственной инициативе искоренена полностью, исчез инстинкт действия. Он кастрирован. Я думаю, с русским народом произошло то – я позволяю себе обобщение, – что в предыдущем столетии с русской интеллигенцией: появилось сознание полной своей импотенции». (1995)

Этот «анамнез», выданный Бродским 20 лет назад, за год до смерти, как будто высказан вчера. Встретимся у государственных телеэкранов в дни чествования нового Бродского.

Новости России
Россия
«Первый канал» не захотел брать комментарий у главы BlaBlaCar, потому что она — женщина
Россия
В Петербурге при демонтаже самого известного долгостроя погиб рабочий
Россия
В Улан-Удэ младенец с бронхитом впал в кому. СК возбудил дело из-за неоказания помощи
Россия
Полковник ФСБ Черкалин задержан по подозрению во взяточничестве
Россия
Главе правительства Чечни Муслиму Хучиеву закрыли въезд в США
Россия
Роспотребнадзор выявил многочисленные нарушения в кемеровской пекарне, закрывшей вход геям
Россия
На юго-западе Москвы неизвестный открыл стрельбу. Двое человек погибли
Россия
ФСИН об отравлении в «Матросской тишине»: «Мы не можем говорить, что это были наркотики»
Россия
В МИД РФ назвали вынужденной мерой выдачу паспортов России жителям ДНР и ЛНР
Россия
Во ФСИН рассказали, когда будут внедрять искусственный интеллект в СИЗО
Россия
В Госдуме назвали «чересчур жесткой» идею запретить частный ввоз «санкционных» продуктов
Россия
Жителя Санкт-Петербурга задержали из-за надписи на пиджаке «Путина под трибунал»
Россия
Правительство отсрочило окончательный переход на цифровое телевидение
Россия
Baza: Сестра Мединского пожаловалась в полицию на представителей бизнес-партнера Пригожина
Сергей Иванов
Россия
Депутат Госдумы рассказал, почему парламент защищает интересы Кремля, а не граждан
Россия
CNN: на Шри-Ланке среди смертников были сыновья крупного бизнесмена
Россия
Эксперты рассказали, как выбрать качественные и безопасные кулич и пасху
Россия
Сенатор Людмила Нарусова отрицает свое голосование за закон о суверенном Рунете
Россия
Путин впервые прокомментировал итоги выборов президента Украины
Россия
Путин потребовал к 10 мая подготовить план по ликвидации последствий пожаров в Забайкалье
Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.

Читайте, где удобно