Доллар
Евро

«Будущее для людей темно. А это довольно страшно»

Ирина Щербакова, «Мемориал» — о памяти, о войне, милитаризации сознания и культе Сталина

Олег Харсеев/Коммерсантъ

В чем разница между памятью о войне и культом войны? Патриотично ли ездить с наклейкой «Спасибо деду за Победу»? Как получилось, что палач целых народов Иосиф Сталин вновь оказался популярен в российском обществе? Znak.com обсудил больные вопросы российского общества с руководителем образовательных программ общества «Мемориал» Ириной Щербаковой.

«Мой отец, фронтовик, не хотел, чтобы победа использовалась для оправдания Сталина»

– На ваш взгляд, знание и осмысление какого периода российского прошлого наиболее важно сегодня?

– Совершенно очевидно, что это война и, возможно, девяностые годы. Война [Великая Отечественная] была рубежным событием в российской истории XX века, сравнимого по охвату того, что осталось у людей в памяти, с таким страшным переломом жизни, как насильственная коллективизация. Но война, конечно, абсолютно доминирует, потому что она, действительно, была всеобщей, коснулась каждой семьи. И для существования мощной памяти об этом было сделано многое, в этом смысле никаких фантастических открытий сейчас быть не может. 

Ирина ЩербаковаИрина ЩербаковаЛюбовь Кабалинова/Ельцин Центр

Примерно со второй половины 50-х (как только это стало в какой-то мере возможно: потому что еще до 1953 года многое находилось под запретом в этой теме, а память была слишком кровоточащей) многие люди в нашей культуре предпринимали огромные усилия, чтобы память о войне превратить в культурную память, и это – несмотря на очень жесткую цензуру. Сейчас люди не знают, чего стоило тому же Василю Быкову напечатать свои произведения: как шла битва за каждый абзац, за каждое слово, за название, сколько раз приходилось переделывать, сколько заставляли вычеркивать. И это коснулось почти всех людей, которые хотели представить войну не в глянцевом официозном облике, а так, как они ее пережили.

 Эти цензурные условия после 1965 года стали еще жестче, с этого времени вокруг войны начала выстраиваться официальная глянцевая память – с ней и воевала память свидетелей: людей, переживших войну, людей воевавших. Но все же в нашей культуре и даже в школьной программе осталось очень много из этой созданной культурной памяти. Советские школьные учебники, по которым училась я в середине шестидесятых годов, хоть и представляли в отношении войны официальную точку зрения с советскими клише, но сохранили одну важную вещь, оставшуюся после XX съезда, – то, что это была народная война, и то, что, на самом деле, народ в ней победил, а не Сталин.

– А сейчас?

– В учебниках еще нет таких одиозных вещей, связанных со Сталиным. Но в целом совершенно очевидно, что война и память о войне превращается не в историческое знание, а в культ, причем в культ войны. И это при том, что в очень многих произведениях было важным сказать людям о боли, о травме, которую они пережили, чтобы хоть каким-то образом она нашла свое выражение в культуре. Потому что обычному человеку трудно найти язык, он должен свою память выстраивать, ориентируясь на что-то. Именно поэтому, когда выходила какая-то вещь Быкова, Бакланова или Симонова, их заваливали письмами. Им писали фронтовики – в чем-то соглашались, о чем-то спорили. Сейчас всего этого нет – нет этих людей, а культурная память доступна очень немногим. Новое поколение, может быть, и читает то, что заставляют читать по школьной программе, но реально этой пищей не живет. 

И это было бы нормально – это происходит всюду, потому что людей нельзя насильно заставить помнить то, что не является их личной памятью, но это ведь превращается в культ и, как страшно это бы ни звучало, в культ Сталина, и вот с этим бороться очень трудно. Все призывы историков разбиваются о то, что люди говорят, мол, мы многого не знаем, но это неправда – достаточно известно о роли Сталина.

Любовь Кабалинова/Ельцин Центр

– В ходе круглого стола в Ельцин Центре вы вместе с другими приглашенными экспертами говорили о том, что Вторая мировая война интерпретируется по-разному в истории европейских стран. Чуть ранее о том же была проведена выставка в Москве, а после и в Екатеринбурге – сравнение учебников истории шести стран: России, Германии, Италии, Польши, Чехии и Литвы. Можете назвать примеры, в чем разнятся интерпретации войны у некоторых стран?

– Вообще, выставка маленькая, но шум, который вокруг нее начался, в каком-то смысле поразительный – ведь об этих вещах уже очень много говорилось и писалось. Есть страны-виновники, это Германия прежде всего. Для нее вопрос об отношении к войне ключевой, определяющий, потому что он соединяется с вопросом об отношении к нацизму. В демократической Германии не может быть памятников Гитлеру, это совершенно исключено, в этом смысле страна превратилась в свою полную противоположность. Конечно, и их учебники истории выстроены вокруг этого. В них взгляд на войну заключается не просто в трагедии, потому что понимание того, что это была трагедия, существовало и в пятидесятые годы (начиная с конца сороковых), а сейчас – это глубокое и принципиальное осуждение того, что происходило в течение двенадцатилетнего периода национал-социализма, глубокое понимание того, что принес национал-социализм Европе и миру, и уважение к памяти жертв, которое выражается в самых разных формах.

 – Как мемориал жертвам Холокоста, занимающий достаточно большую часть городского пространства в Берлине.

– Да, но это лишь один пример, а их множество, я имею в виду разного рода музеи, мемориальные комплексы и так далее. Нельзя сказать, что для Германии это был простой и прямой путь. Нет, это был очень долгий и трудный путь, и с каждым новым поколением возникали свои трудности. Но все-таки отрицание нацизма – это именно то, что лежит в основе современной Германии, в основе ее места в Европе, в ее отношениях с другими странами, как бы иногда напряженно они ни складывались. Огромные усилия направлены на то, чтобы историки, музейщики, педагоги, журналисты, словом, все те, кто занимается этой темой, играли важную роль в обществе, чтобы у людей сохранялось понимание, что это было страшное преступление и что надо хранить память об этом преступлении и постоянно думать об углублении этой памяти, об аспектах, еще не озвученных, касающихся не только жертв, но и виновников.

– А если говорить не о странах-виновницах?

 – Что касается других восточно-европейских стран, стран Балтии, то на этом месте и возникает разрыв с нашей, я бы сказала, официальной памятью. Безусловно, ценой огромных жертв фашизм был разгромлен, и эту цену, прежде всего, заплатил Советский Союз. И несомненно это было освобождение от нацизма, и это было спасение для еще оставшихся в живых евреев, и не надо забывать, что именно солдаты Красной Армии освободили Освенцим. Но потом сталинский режим принес туда новую несвободу. И здесь часто все валится в одну кучу. Происходит смещение. С одной стороны, эти страны выстраивали свою новую национальную идентичность в отрицании всего советского, но, с другой стороны, как всегда бывает, когда выстраивается национальное самосознание в очень короткие сроки, из него выпадают очень важные вещи. Но я уверена, что если жизнь пойдет нормально, через какое-то поколение вернется рефлексия. Еще в 2010 году «Мемориал» обратился с призывом к разным странам, в том числе России, – о необходимости диалога этих памятей, потому что страшно «драться» этой памятью, поскольку за этим стоят очень многие жертвы. Мой отец – он фронтовик, человек с тяжелейшей военной биографией: в 19 лет он стал инвалидом, слава богу, остался жив, под Сталинградом, потом год был в разных госпиталях – он совершенно не хотел, чтобы победа, достигнутая такой ценой, использовалась для оправдания Сталина, для оправдания этой новой несвободы, депортации народов, жестокости по отношению к возвращавшимся военнопленным. Но разговор об этой новой несвободе не должен умалять трагедии миллионов российских семей, в которых деды и прадеды погибли, освобождая Польшу или Венгрию. На них нет этой вины. Но при этом не говорить об этом в этих странах невозможно: Польше забыть историю собственного сопротивления советизации абсолютно нельзя, как и, например, Литве, где было партизанское движение – очень кровавое, противоречивое. Об этом было сказано уже в советское время, в советских условиях цензуры – были сняты знаменитые литовские фильмы, как «Никто не хотел умирать», где было показано это ужасное противоречие.

– Теперь для стран Восточной Европы гитлеровский режим и сталинский режим встали на одну полку?

– Нет, это большое упрощение. Вообще в истории очень сложно с разного рода сравнениями, противопоставлениями. Каким бы ни был сталинский режим, страшным, жестоким, кровавым, то, что принесла нацистская армия, было неприемлемо для советских людей. И это стало очень быстро понятно, не позднее того (я даже не говорю про Холокост или уничтожение коммунистов), когда на оккупированных территориях начался массовый угон молодежи в Германию, стало совершенно ясно, что несет этот режим. И не стань эта война действительно народной уже осенью 1941 года, одолеть Гитлера было бы очень трудно. И она стала народной, потому что людям, даже самым простым, стало очевидно, что речь идет о существовании России. И поэтому сравнивать эти вещи совершенно неверно. Другое дело, что есть такие элементы в тоталитарных режимах, которые можно сравнивать. В случае со Сталиным – никакая роль Сталина во время войны не перекроет миллионные репрессии против абсолютно невиновных людей – забывать об этом нельзя. Но сегодня у нас происходит жуткая вещь. Понимаете, человек, который называет себя «антифашистом», прославляет Сталина и пишет на своей машине: «Можем повторить», или «За немками», или «Дед дошел до Берлина, и мы дойдем», — это не антифашист. Это проявление ультрарадикального дремучего национализма.

«Нельзя превращать живую память в культ»

– Праздник 9 мая из праздника «со слезами на глазах» все активней превращается в просто праздник. И в вашем интервью «Газете.Ru» я увидела этой мысли подтверждение. Вы говорите: «Из войны выхолащивается вся трагедия». И «Мемориал» для того, чтобы вернуть в память о войне трагедию, возвращает в нее человека. Это видно по работам вашего школьного конкурса «Человек в истории». Рассказывая о темах школьных исследований, вы говорите: «Поскольку у нас довольно активно участвуют в конкурсе Урал и Сибирь, [поэтому] возникла тема тяжелейшего труда в эвакуации». Можете рассказать об этом одну-две истории? 

– Не было ни одного нашего конкурса без темы войны, и в этом году ее было много, причем меня порадовало то, что было очень много человеческого. В этих исследованиях в первую очередь школьники ищут следы – найденные в архивах семейные письма или дневники, они восстанавливают конкретные судьбы. В прошлом году была прекрасная работа из Троицка в Челябинской области: девочка фактически восстановила судьбу брата ее бабушки, который без вести пропал и, как оказалось, погиб под Сталинградом. Выяснение его судьбы стоило огромных усилий: огромной переписки и работы с архивами. У нас много работ, посвященных жизни в тылу – в деревне во время войны, судьбе эвакуированных. Было довольно много работ про детские дома, которые эвакуировались на Урал из Ленинграда. Это рассказы о том, как трудились в тылу подростки. Как трудно было молоденьким девочкам, которых отправляли на лесозаготовки, с какой жестокостью они порой сталкивались. Как они работали по двенадцать часов у станка – это тяжелая, не парадная сторона войны, мне кажется, все-таки мало известна. Из работ школьного конкурса можно составить книгу о том, что люди ели тогда, какой был голод, во что одевались, в чем дети ходили в школу еще долгие годы после войны. Собственно говоря, мы и хотели от школьников, чтобы они поговорили со своими прабабушками и прадедушками и чтобы те им рассказали, как все было. Когда такие вещи они узнают, то цена победы становится для них гораздо более очевидной, чем от гуляния в пилотках и в ленточках. Поэтому так трудно выслушивать обвинения в антипатриотизме, потому что, если есть что-нибудь патриотическое, так это именно эта память. 

–  Как, по вашему мнению, должен проходить этот день, 9 мая?

– Когда были живы фронтовики, военные вдовы, понятно было, как он проходил для многих – семьи собирались в этот день. Наша семья, конечно, тоже – отец, пока был жив, друзья отца. И, действительно, это был праздник – праздник окончания этой трагедии, но он был особым, был днем памяти. Тогда поздравляли, звонили друг другу самые разные люди, звонили вдовам, звонили участникам; где-то вспоминали и про войну, но, как это всегда бывает в семейной памяти, обрывками. В Москве, я хорошо помню, как собирались фронтовики в скверике у Большого театра, потом в Парке Культуры – и к ним приходили и молодые люди, это была настоящая народная память. А сейчас даже военные песни стали звучать по-другому: в попсовом исполнении из них ушла боль, трагедия, которая звучала в них, когда их исполнял, например, Марк Бернес. Сейчас живая память уходит, она застывает, мифологизируется, уходят реальные ее носители, но все равно нельзя превращать ее, во-первых, в культ, а во-вторых, в нечто незыблемое, в идеологию.

– «Бессмертный полк» работает как форма вернуть человека в историю, в память о войне?

– Была очень хорошая идея с «Бессмертным полком», она продолжала встречи фронтовиков, которых уже нет. Я родилась скоро после войны, все-таки пять лет – это очень маленький срок, и для меня война играла и играет очень большую роль, потому что, если ты живешь с отцом-инвалидом войны (он был фактически человек без рук, во всяком случае, без пальцев на одной руке и без кости на другой), ты эту память ощущаешь каждый день. Но в истории с «Бессмертным полком» меня очень беспокоит, чтобы массовое действо не превратилось в нечто официальное и официозное. Ведь на моих глазах после 1965 года память о войне при Брежневе стала использоваться как идеология. Очень мало людей верили в коммунизм или в создание коммунистического общества. Поэтому власть стала обращаться к памяти (которая действительно была у людей и которая их объединяла) о том, что это было общее дело, что мы победили фашизм, выиграли страшную войну, и использовать ее в своих целях. Она создала культ вокруг ветеранов, дав им почетный статус, правда, отчасти в обмен на реальную память – стало возможным не вспоминать тяжелейшие вещи, которые эту войну сопровождали, и превращать память о ней в нечто помпезное и застывшее. А что касается «Бессмертного полка», то в нем очень многие люди идут, потому что это их семейная память о войне. Но я очень боюсь, чтобы эта история не превратилась в нечто казенное и обязательное, чтобы школьников не заставляли идти с портретами (такие случаи были в этом году – прим. ред.). К сожалению, мне кажется довольно симптоматичным то, что люди, которые придумали «Бессмертный полк», больше не могут работать так, как они работали (имеется в виду томская телекомпания ТВ2, чье вещание было прекращено – прим. ред.), а ведь уже за один этот проект следовало бы их отметить и оставить в покое. Будет очень печально, если все это превратится в нечто официальное и формальное. На общем фоне такая опасность есть. Я мельком посмотрела оформление праздничных концертов по телевизору, и, вообще, я вижу, как украшен город – это победа китча. И мне кажется, что нельзя ребенка помещать в коляску, которая выглядит, как танк, ведь это работает не на память, а на милитаризацию сознания. Как и надписи на машинах, вроде «Спасибо деду за победу», – ужасно пустые и лишенные смысла. Потому что не таким образом надо благодарить.

– Тогда перед церемонией вручения премий в школьном конкурсе «Человек в истории» на ее гостей напали…

– Да, НОДовцы.

Активисты НОД под «Катюшу» забросали зеленкой участников школьного конкурса

– Они выкрикивали оскорбительные лозунги, обливали зеленкой, кидали яйца. После вы написали заявление в полицию, свое заявление сделал и Совет по правам человека (при президенте РФ) – он обратился к министру внутренних дел Владимиру Колокольцеву с просьбой взять под личный контроль нападение на участников школьного конкурса. Что сделано на сегодняшний день, спустя чуть больше полумесяца?

– Двое человек оштрафованы на пятьсот рублей. Искать их было нетрудно, это все снято на пленку, да и они не очень скрывались. На наш взгляд, это абсолютно смешные штрафы, они не сравнимы с теми штрафами, которые накладываются на правозащитников. Но, мне кажется, что гораздо хуже был телевизионный сюжет (телеканала «RenTV» - прим. ред.), и мы сделали по этому поводу заявление, в нем были не просто лживые вещи, а то, что является самым худшим и страшным. Я как историк это знаю, такая ложь произносилась в 30-е годы: для того чтобы обвинить людей, говорилось, что они являются шпионами, английскими, американскими или какими-то там еще. Сейчас мы решаем, подавать ли в суд на канал за эту передачу. Потому что это бездоказательная клевета. Но отморозки есть всюду, в каждой стране, и самое страшное не это, не эти люди – все известные, вместе с мадам Катасоновой. Самое страшное в бездействии полиции. А ведь они набросились на школьников, на учителей, стариков. Они же и старикам нашим – детям репрессированных, бывшим детдомовцам, кричали: «А ты, старая дура, куда прешься?» Мне кажется, что в любом нормальном обществе руководство полиции должно было ответить нам письмом, как-то объясниться, а не делать вид, мол, что вы еще хотите – мы же оштрафовали их на эти пять копеек.

Ксения Кнорре-Дмитриева, "Новая газета"

– Не ответили?

— Нет, никакого такого ответа мы не получили. Надо сказать и насчет патриотизма: тратятся огромные деньги на пропаганду России за рубежом на «Russia Today». А тут взяли и облили зеленкой руководителей школьных конкурсов из Норвегии, Германии, Испании – вообще-то, людей, относящихся к России более чем доброжелательно, приехавших сюда, несмотря на всякие осложненные отношения. И мы старались представить им лучшее, что у нас есть. А получилась такая «прекрасная» история. Об этом в газетах этих стран были написаны статьи, теперь мы получили письма с поддержкой людям, которые занимаются этими образовательными проектами.

– Объясните тогда, почему к этому конкурсу, к «Мемориалу» в частности, такое отношение у того же НОД или у журналистов телеканала «RenTV»?

– Думаю, что не к конкурсу, хотя и к нему теперь тоже, а скорее к «Мемориалу». Начнем с содержательных вещей: на самом деле, обращение к человеку и к его реальной судьбе, всякая рефлексия по поводу того, что жизнь была часто сложной, что это была трагедия, им глубоко отвратительны. Я имею в виду не этих маргиналов, я имею в виду тех, кто их поддерживает, тех, кто за ними стоит. И человек, его судьба, тем более его военная история, их не интересуют вообще, их интересует только власть, в любой форме – над историей и над чем угодно. 

А в чем состояла главная идея «Мемориала» как организации? В том, чтобы вернуть человека из безымянной могилы, какой бы она ни была, хоть строчкой, хоть последним адресом – как угодно. В том, чтобы рассказать, как были нарушены права этого человека и как вредны мифы, которые оправдывают нарушение этих прав. И я не пойду в одной колонне с человеком, который несет портрет Молотова, потому что я знаю, что есть десятки тысяч людей, под смертными приговорами которых стоит реальная его подпись. И отец мой никогда бы этого не сделал. Потому что слишком дорого за все это было заплачено. И вот те, кто стоял там и набрасывался на шедших поздравить школьников, или телевизионщики, выпустившие этот сюжет, — они не людей защищают, не память об этих людях, они защищают право власти делать с этими людьми все, что угодно. А это очень серьезный вопрос. 

Вячеслав Никонов с портретом своего деда Вячеслава МолотоваВячеслав Никонов с портретом своего деда Вячеслава Молотова

Я как историк, который делал сотни интервью с разными людьми, хорошо знаю, что очень часто люди живут обычной жизнью, не отдавая себе отчет в том, что реально происходит с ними, от кого зависит их судьба. И вот все эти истории: «Нас послали», «Нас отправили» — а кто послал? Этот «кто» - нечто безликое, а ты, человек, оказываешься бессильным перед этим. Ладно, «Мемориал» обвиняют в том, что мы занимаемся какой-то не такой «альтернативной» историей, но ведь и благотворительные организации попали под удар. Потому что сегодня есть тенденция, чтобы все контролировалось государством, а это, на мой взгляд, очень опасно, потому что это сковывает людей, лишает их инициативы, свободной мысли.

«Самый простой ответ — это сильная власть»

– Говоря о выхолащивании из войны трагедии, вы произнесли в интервью: «Впервые такие сдвиги мы заметили в 2005 году, в год 60-летия Победы. Мы почувствовали, как идея сильного государства, сильной власти все больше доминирует. То есть мы выиграли войну не потому, что прапрабабка отдала семерых детей для защиты страны и еще четырех братьев, а потому, что у нас была сильная страна и сильная власть. И тогда впервые возникла фигура Сталина. До этого отношение к нему было однозначно негативным». По поводу Сталина – действительно к нему до этого отношение было однозначно негативным?

– Дело, как всегда, в нюансах. Конечно, в стране всегда оставались сталинисты, и шла борьба между сталинистами и антисталинистами. И основной вопрос здесь – о роли государства, о роли власти и о свободе человека. Сталин, к сожалению, оказался фигурой, концентрирующей и собирающей вокруг себя очень многое, потому что сталинизм оставил после себя глубочайший след: страна пережила такой террор, что люди оказались глубоко травмированы на несколько поколений вперед. Но все-таки в период перестройки казалось, что общество вынесло свою оценку Сталину и созданной им системе. В девяностые казалось, что столько уже написано и сказано, что столько, наконец, опубликовано документов, что есть так называемые сталинские расстрельные списки, в которых реальные десятки тысяч людей, есть депортированные народы, есть раскулаченное крестьянство, мы говорим о двенадцати миллионах людей, которые имеют статус жертв политических репрессий... И вот есть люди, которые идут с плакатами Сталину, ставят памятники – и что это значит? Это ведь значит, если вдуматься, что они считают все это абсолютно возможным и, наверное, правильным. И самое тревожное, что здесь спор не об истории, это спор о том, чего вообще стоит человек, его жизнь?

 – Но вот есть недавняя новость про то, что КПРФ намерена использовать в предвыборной агитации на выборах в Госдуму образ Сталина.

– КПРФ ведь, по сути, сталинская партия.

– Но у них есть понимание того, что общество на это отзовется, пойдет за этой «морковкой». Об этом рассказал «Коммерсанту» секретарь ЦК КПРФ по информационно-аналитической работе и избирательным технологиям Сергей Обухов: «Образ Сталина будет использоваться в предвыборной агитации и сможет привлечь к партии дополнительные голоса за пределами нашего ядерного электората».

– Здесь речь идет не об истории, потому что о ней ничего не знают, ничего не помнят, и знать не хотят те люди, которые Сталина прославляют, которые пойдут на эту «морковку». И, конечно, они не хотели бы жить в ситуации тридцатых годов, даже в надежде, что репрессии коснутся только соседа, потому что, даже если это не коснется тебя, жизнь была все равно очень тяжелой – страх испытывали абсолютно все. Но они думают не об этом, никакой истории, никакой «альтернативной» истории они не знают. И это сложный комплекс: с одной стороны, как будто бы за образом Сталина для некоторых людей кроется оппозиция нынешней коррумпированной системе – очень любят ведь говорить, что вот Сталин бы с вами разобрался, а с другой стороны, у людей есть растерянность, страх перед завтрашним днем. Есть глубокая неясность того, какое же будущее ждет вообще-то Россию, потому что те формулы, которые предлагаются, не наполнены реальным содержанием, и люди это чувствуют. И это показывают опросы «Левада-центра». Ответы показывают, что будущее для людей темно, а это довольно страшно. Об этом можно не задумываться, но подсознательно у людей это чувство есть. И тогда самый простой ответ – это сильная власть и сильная рука: пусть они разберутся, ведь что может маленький человек? Он ничего не может.

Читайте также
Реклама на Znak.com
Новости России
Россия
Россия отказалась от ЧМ по баскетболу-2023 из-за «отношения к российскому спорту»
Россия
Один из пострадавших при перестрелке в «Москва-Сити» скончался
Россия
ОНЭКСИМ Прохорова требует с «Открытие Холдинга» 1,4 млрд рублей
Игорь Рудников в суде
Россия
Как дело калининградского редактора превращается в опасный прецедент для всех журналистов
Скелетонист Александр Третьяков (в центре)
Россия
МОК лишил олимпийских медалей и пожизненно отстранил от Игр российских скелетонистов
Россия
Дед Мороз пригласил Рамзана Кадырова в свою резиденцию
Россия
Ратко Младич признан виновным в геноциде и приговорен к пожизненному
Россия
В смоленской больнице врачи 20 минут наблюдали, как на полу умирает мужчина
Россия
В ЛНР осуществлен штурм здания Генеральной прокуратуры
Россия
В Тбилиси идет операция по задержанию террористов. Погиб спецназовец
Россия
В Кремле прокомментировали задержание Сулеймана Керимова во Франции
Россия
Эксперт по агломерациям — почему российские города потянулись друг к другу
Россия
Устроивший стрельбу в гостинице Умар Джабраилов признал вину
Россия
Биография легендарного баритона Дмитрия Хворостовского
Россия
Игорь Сечин не собирается на процесс по Улюкаеву до конца года
Артем Чайка
Россия
Артем Чайка стал совладельцем новой компании
Россия
Дмитрий Маликов сообщил о смерти Хворостовского
Россия
Кадыров не собирается идти в федеральные чиновники: «Нет у меня амбиций»
Россия
В Якутии суд запретил двум дебоширам пить алкоголь в течение двух лет
Глава «Роснефти» Игорь Сечин
ХМАО
Сечин пропустит суд над Улюкаевым из-за встречи с Комаровой
Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.

Читайте, где удобно