Реклама на Znak.com
Доллар
Евро

«Не люблю, когда один смысл»

Художник-акционист Оля Кройтор — об одиночестве, разговорах с публикой и зависти к 90-м

Художник Оля Кройтор — одна из немногих, кто занимается в России перформансами. В 2015 году Кройтор получила Премию Кандинского (одну из главных российских наград в области современного искусства) в номинации «Молодой художник. Проект года» — за перформанс «Точка опоры», в ходе которого художница простояла несколько часов на четырехметровом деревянном столбе. Она приехала в Екатеринбург, чтобы познакомиться с уральским контекстом, а также местными институциями, кураторами и исследователями. Олю пригласила Арт-галерея Ельцин Центра, что называется, на перспективу — дабы потом, вдохновившись Уралом, у художника была возможность создать новый проект. Такие визиты современных художников в Екатеринбург будут повторяться ежемесячно и сопровождаться лекциями в галерее. Ведь жизнь то и дело актуализирует в повестке творчество мастеров перформанса — если не художественными акциями, то новостями о самих художниках-акционистах… В интервью Znak.com Оля Кройтер рассказала, как ее перформансы зафиксировали ощущения сегодняшнего времени. И в чем перформансы наших дней далеки до художественных акций девяностых.

«После перформанса в краткие сроки образовывается новый человек»

— На вручении Премии Кандинского, по свидетельству (арт-критика) Валентина Дьяконова, вы говорили о близости своей работы «духу времени». Ваши слова: «Сегодня шаг влево, шаг вправо – и все».

— Да, наверное.

Перформанс "Без названия" во время персональной выставки Оли Кройтор в Московском музее современного искусстваПерформанс "Без названия" во время персональной выставки Оли Кройтор в Московском музее современного искусства

— Спустя год в разговоре с (историком искусства) Андреем Ковалевым вы произносите: «Мы живем в то время, когда не можем не реагировать на то, что происходит. Мы можем не продумать, что это политическая работа, но так или иначе мы чувствуем себя во все это погруженными, в той схеме, которая существует». Если смотреть на перформанс «Точка опоры» под этим углом зрения, то это ваш ответ на что происходящее?

— Нельзя говорить, что я выбрала отдельную тему и исключительно про нее решила говорить. Касаемо всех тех перформансов, которые я делаю, — это совокупность событий как внутренней, так и внешней жизни. Правильней сказать, что это про мое ощущение себя здесь и сейчас. Мне кажется, что оно идентично многим людям. По крайней мере тем, кто, я знаю, себя ощущает так же: вроде бы вот оно — ходи куда угодно, но при этом ты чувствуешь ограничения.

— Что вас ограничивает?

— Человека всегда что-то ограничивает. Возьмем социальную жизнь — ты не можешь делать все, что ты хочешь. Можем взять политическую жизнь — ты не можешь влиять на все, что хочешь. И чем дальше (когда человек живет по определенным правилам – не говорю, хорошо это или плохо), тем он становится все более одиноким. Большинство моих перформансов имеют сквозную тему – одиночество.

Оля Кройтор внутри собственной инсталляции "Сгоревшая комната"Оля Кройтор внутри собственной инсталляции "Сгоревшая комната"

— После чего для вас это одиночество усилилось?

— Наоборот, я пытаюсь выкарабкаться из этого, но безуспешно. Не скажу, что был какой-то переломный момент. Скорее, это то, что всегда было со мной. Просто в какой-то момент я нашла этому правильный язык, правильную форму выражения. 

— «Точка опоры» — это о том, как вы пытаетесь найти баланс, чтобы устоять?

— Я пытаюсь найти свое место и удержаться на нем. Думаю, что каждому человеку важно найти свое место и понять, почему он здесь. Хотя, естественно, всю жизнь его качает вперед-назад, влево-вправо. В какой-то момент я обнаружила, что очень важно иметь стержень внутри себя. Когда я показывала этот перформанс в Алма-Ате, действительно, была ситуация, что столб шатали. Или был какой-то мужчина, который стрелял в меня из детского пистолета пластиковыми пульками и попадал. Важно и то, что тогда страховка не была сделана должным образом, поэтому я все время чувствовала уязвимость, приходилось телом компенсировать эти сложности. Как мне было выстоять? Я чувствовала себя продолжением столба.


— Вы же делали этот перформанс трижды. Этот опыт как-то повлиял на вашу частную жизнь — на ощущение себя в обществе?

— Вообще перформанс — уникальная вещь. Каждый раз после перформанса в краткие сроки образовывается новый человек. Мы общались с Виталием Пацюковым (куратором ГЦСИ), он сказал, что настоящая личность рождается в преодолении. И перформанс для меня это как раз та история, когда в короткие сроки внутри происходит видоизменение. Каждый раз ты испытываешь некую встряску, после которой меняешься и не сразу понимаешь как. Никогда заранее ты не сможешь спрогнозировать, что изменится. В целом все то, что я делаю, в том числе перформансы, влияет на возможность быть собой, я все ближе и ближе приближаюсь к себе.

После «Точки опоры» я лучше стала ощущать себя там, где я нахожусь. Когда перформанс был около Музея Москвы, была нормальная ситуация, лайтовая, назовем так. Зимой же, когда я его показывала в первый раз, была совсем другая история: на улице ноль градусов, очень холодно, по фотографиям видно, что я стою вовсе не в пуховике. В таких условиях важно само ощущение, что ты должен здесь находиться. Ты стоишь на столбе, и к тебе закрадывается мысль, почему ты здесь вообще стоишь, зачем — естественный общечеловеческий вопрос. Потом понимаешь, что это неправильно [так думать]. И начинаешь сам себе объяснять и доказывать: я же стою потому и потому. Если ты сам в это не поверишь, никто не поверит.

— И почему вы здесь стоите?

— Потому что я говорю о себе, я пытаюсь определить свой путь и тем самым пытаюсь выразить состояние многих людей, хотя в первую очередь все-таки свое.

— А какое оно?

— Надо смотреть перформанс, чтобы понять - какое. Оно вот такое. Мне кажется, что просто одиночества стало больше со временем, или я взрослею, или время меняется, но я чувствую разобщенность. Можно даже представить: пойти по улице и посмотреть, как много людей стоят так же, каждый из них….

— Много столбов, и на каждом – человек.

— Да, но ведь при этом сколько людей постоянно грохается с них. Поэтому людей жалко. Ты понимаешь, насколько все это сложно — нужен стержень, а когда он появляется, ты черствеешь.

«Событиями ты оказываешься фактически прикованным»

— «Изоляция» развивает эту линию? Она ведь примерно о том же.

— Нет, это больше про политическое. Эта работа была сделана после начала войны на Украине. Тогда я и многие мои друзья сидели перед «Фейсбуком» и читали новости, пытаясь разобраться, что вообще происходит. Все были деморализованы, никто не мог ничего делать, поскольку ты только поглощаешь информацию, пытаешься разобраться, что происходит, но как художник или музыкант не можешь функционировать. 


В итоге, если кратко описать перформанс, это пост-состояние столба: с тобой что-то происходит, но ты в некоей зафиксированной точке, ты не крепко стоишь на земле, а ты где-то вот там в зависшем состоянии. И эта красная ковровая дорожка – как раз те события, которые произошли, и ими ты оказываешься фактически прикованным. 

Это был проект в «Гараже» под названием «Do it» с инструкциями художников. Мне предложили поучаствовать, а у меня уже была идея перформанса. Я спрашиваю – что от меня требуется? Мне присылают на выбор несколько инструкций художников. Среди них я нахожу инструкцию Тино Сегала, которая звучала как «продолжайте делать это, просто продолжайте делать это». И все сложилось. Продолжайте делать – да, сейчас вот так, сейчас эта дорожка пригвоздила вас к стене, но продолжайте делать это и что-то изменится.

— Но вы же там ничего не делаете. В «Точке опоры» необходимо балансировать, чтобы устоять, есть какое-то активное действие, хоть и невидимое, а здесь вас пригвоздили — и все. Вы вынуждены просто находиться в этом состоянии.

— Как вы могли видеть, почти все мои перформансы без действия. Действие необязательно должно быть в действии. Оно может происходить каким угодно способом. По факту это наиболее болезненный перформанс из всех. Кажется, что «Точка опоры» была самой сложной, но нет, самое сложное — это «Изоляция».

— Почему?

— Потому что ты сидишь не на кресле, ты сидишь на велосипедном седле, и центр тяжести совсем не туда, куда тебе бы хотелось. И минут через двадцать начинается просто адская боль. Сначала я думала, что долго просижу: порепетировала 15 минут, посидела – клево, могу так долго сидеть. Но оказалось, что нет – через 45 минут я думала, что умру.

Перформанс "Кокон"Перформанс "Кокон"

— Это ощущение изоляции, из которого вырос перформанс, на сегодняшний день актуально для вас или оно сменилось чем-то?

— Оно сохраняется, но я перестала воспринимать его так остро. Сейчас оно как что-то, что ты уже пережил и принял.

— В «Коконе» продолжается?

— Да и в «Коконе». На самом деле, если посмотреть все эти перформансы, то, что я рассказываю про один перформанс, можно рассказать про любой другой. Но «Кокон», мне вообще кажется, отлично получился, и вот почему. Я не люблю перформансы с однозначным смыслом, когда у произведения один смысл. Я люблю, когда есть несколько составляющих: один сказал одно, другой сказал другое – идеально, потому что тогда работа насыщается, становится глубже. 

С одной стороны, можно предположить, что это кокон, из которого должна вылупиться бабочка или стрекоза, с другой стороны, это может быть кокон, в который попалась бабочка или стрекоза. При этом появляется дополнительный смысл — кокон не только как безопасность, но и как безопасность, которая и опасна, потому что делает тебя наиболее уязвимым. В любом случае в коконе сложно. И это опять же может быть как про социальную жизнь, так про политическую жизнь — про что угодно.

Работа из серии коллажей из советских газетРабота из серии коллажей из советских газет

— На сегодня это последний перформанс?

— Скажем по-другому: крайний. Я каждый раз думаю, что, наверное, это последний перформанс. И до сих пор боюсь этого.

— Серьезно?

— Я ведь не знаю, смогу ли еще что-нибудь придумать. Я очень боюсь, что больше ничего не смогу придумать, а если придумаю, то будет хуже. Каждый раз. У меня был большой перерыв перед «Коконом».

«Ключевая проблема — ненасмотренность»

— В интервью Марина Абрамович, отвечая на вопросы Линор Горалик, говорит о том, что часто видит художников, «создающих перформансы, во время которых публика не погружается ни в какое особенное состояние». По ее словам, у нее все иначе: «Даже если я читаю лекцию и один-единственный человек выходит в туалет, я готова ждать его возвращения, потому что мне важна целостность энергетического поля, в котором участвует каждый человек. Я работаю с моей публикой — и публика это чувствует. Мы создаем общее произведение». У вас в этом смысле какие отношения с публикой?

— В первую очередь мой зритель — это я. Когда я что-то планирую, если мне самой нравится, то я буду делать это. При этом я всегда представляю себя и снаружи — как пришедший зритель. У меня есть прекрасная возможность смотреть на задуманное со стороны, другими глазами, потому что я не из семьи художников и изначально имела скептическое отношение к современному искусству. Когда ты продумываешь перформанс, это сильно помогает, ты пытаешься понять, насколько этот язык доступен людям, в итоге получается универсальный язык, который считывается. С позицией Марины Абрамович я бы не согласилась, она мне не близка, потому что это не шоу, чтобы вовлекать всех зрителей. И по поводу вовлечения — люди для этого ходят в театр.

Работа из серии коллажей из комиксовРабота из серии коллажей из комиксов

— Таким же образом вы можете сделать перформанс и у себя в комнате. 

— Дело в том, что не стоит задача всех вовлечь. Опять же, если кто-то пошел в туалет — ну и пошел в туалет. Как говорят психологи, если в какой-то момент на занятии по психологии вы чего-то не услышали, значит, ваше подсознание не хотело это слышать. Меня спрашивают: «В чем ваше отличие от Марины Абрамович? Вы ведь так похожи…». Большая разница как раз в том, что я не пытаюсь что-то навязывать людям, если хотите — смотрите, не хотите — не погружайтесь.

— Вы чувствуете, что в общем зритель не готов к перформансам, не готов смотреть?

— Я бы сказала, что люди готовы смотреть, но еще больше они готовы слушать. Когда я была в Алма-Ате, это был тяжелый перформанс, поскольку там на вокзале было много очень разных людей, правда, если бы я показывала его в Москве также на территории вокзала, были бы такие же странные прецеденты: это вокзал — откуда знаешь, откуда и куда люди едут. В общем, там в Алма-Ате меня удивило, что большое количество женщин подходило ко мне после перформанса спросить, что это значило. Надо заметить, что, естественно, там много мусульман и для женщин это оказалось важной историей. Что в итоге? Люди хотят слушать, они хотят, чтобы им объяснили.

— На самом деле очевидно, что сегодня работа со зрителем в истории с перформансом – это, скорее, игра в одни ворота. Перформанс или акция как художественный жест либо игнорируется, либо вызывает возмущение. В том числе от непонимания.

— На это многие могут плеваться и ругаться, но есть понимание того, где ты осуществляешь перформанс — в какой-то художественной институции, когда ты находишься на территории искусства, где тебе выделили место -  и, пожалуйста, ты свободен. Или ты делаешь это на улице — тогда ты должен отдавать себе отчет в том, что да, многие могут не понять.

— Но в этом смысле в выставочном пространстве ты тоже не всегда свободен.

— Мне очень нравится Красноярский музейный центр. Потрясающее место. Это очень старый музей. У них есть все: старое искусство — то, что понятно людям, и современное искусство. И ты ходишь и смотришь все, потому что купил билет на все — там нет отдельных билетов. И человек пришел в музей раз, пришел два — он ходит и привыкает. Нужно внедрить эту привычку смотреть. И считать, что это [современное искусство] нормально.

Ключевая проблема — ненасмотренность. Когда ты приезжаешь в Европу, заходишь в музей, ты видишь, как пожилые люди — бабушки и дедушки — смотрят на все это, и им интересно. Им интересно дискутировать. У нас большая проблема в том, что люди не готовы думать, то есть они готовы думать вот так, узко, а думать вширь, рассуждать на какие-то темы, смотреть на что-то многогранно — нет. И я могу это понять: когда ты работаешь с девяти до девяти, а потом едешь домой два часа — о каком дискутировании речь, нужно прийти домой и поспать. А в музей надо идти, чтобы посмотреть на что-то, что ты видел когда-то в книжке, какую-то репродукцию, посмотреть и убедиться, что красиво.


— Практики перформанса сравнивают с культурой юродства. Среди сходных особенностей — аскеза, публичное самоистязание, обличение существующего порядка, парадоксальное поведение, язык молчания. Вы себя как-то соотносите с этим в момент, когда переходите на территорию искусства?

— Когда ты делаешь перформанс, когда ты исполнитель, происходит некая концентрация в процессе, в конкретный момент. Тогда — да, ты находишься в совершенно другом состоянии, и ты должен быть в нем, потому что не можешь быть разболтанным, ты должен собрать все, о чем ты думал и думаешь; помимо этого, время подготовки – это некий уход в аскезу. Мне обычно требуется время, я не общаюсь со своими близкими друзьями, я сижу в мастерской и думаю, что мне нужно это и вот это. Но жить постоянно в аскезе я не могу, потому что жизнь слишком удивительна. Если бы я смогла выбрать путь аскезы, мне кажется, это оказалось бы проще, потому что это как при делении на черное и белое, когда ты не выбираешь конкретный путь, ты все время...

— Находишься в хаосе. 

— Да, и постоянно пытаешься его как-то упорядочить.

— «Точку опоры» сравнивали со столпничеством.

— Но я не знала об этом, если бы я знала, то не стала бы делать перформанс. Потом я почитала историю Симеона Столпника. Было любопытно, что еще два моих перформанса не в открытую соотносятся с его подвигами, но находятся параллельно им. Мне это понравилось. Например, когда он хотел попасть в один монастырь, а его не брали, он пришел к стенам этого монастыря, лег на землю и пролежал так длительное время (семь дней – прим. ред.), как и я во время перформанса в Никола-Ленивце лежала под стеклом. Когда его потом уже взяли в монастырь, он сшил себе рубаху из волос — власяницу: волосы впивались в кожу, были раны. Тут я сразу вспоминаю перформанс, когда я мыла пол волосами. Это несколько притянуто за уши, но мне нравятся эти сквозные темы.

«В девяностые словно взяли и открыли какой-то сундук с сокровищами»

— Надежда Толоконникова писала о том, что «в период [их] активной акционистской работы, с 2008-го по 2011-й, Россия находилась в некоем политическом летаргическом сне». Тогда они хотели «растормошить политическое в россиянах». На момент 2014 года, по ее словам, «политический акционизм теряет силу, потому что государство уверенно перехватило инициативу: теперь оно — художник, и оно творит с нами все, что вздумается...». Что сегодня с акционизмом, на твой взгляд?

— По поводу акционизма я бы сказала, что его давно достаточно мало. На тот момент, когда я только начала заниматься современным искусством, в 2008 году, им и так уже занималось немного людей, я не знаю почему. Есть, конечно, и галерея на Солянке, где учат перформансу, и Лиза Морозова, и Лена Ковылина. Но, опять же, вспомнить девяностые — этого было больше. Тогда в этом было преодоление, все чувствовали этот переход, чувствовали обновление жизни, людей разрывало изнутри от необходимости что-то показать. Да, вот это было что-то живое настоящее, пульсирующее. А сейчас нет, нет времени на то, чтобы пульсировало, редко пульсирует, потому что ты думаешь — я должен заплатить за то, за это. И мало кто может быть абсолютно честен. 

Инсталляция "Прошлое"Инсталляция "Прошлое"

— Ну тогда, в девяностые, жизнь была посложнее нашей.

— И приходилось как-то вертеться, потому что столько накопилось, что выхода другого не было — оно [накопившееся] полезло. Отчасти я завидую тем, кто в 90-е был в более осознанном возрасте. Это удивительное время, когда открылось многое, словно взяли и открыли какой-то сундук с сокровищами, а там…

— Чьи перформансы из девяностых тебя больше всего вдохновляют?

— Я не выделяла бы кого-то, потому что это все работало вкупе, это было большое сообщество, все были достаточно дружные, насколько, опять же, можно сейчас наблюдать. То, что делал один, было продолжением того, что делалось другим. Хотя… У меня все-таки на первом месте Бренер. 


— Почему?

— Потому что я никогда так не смогу. Это человек, который ничего не боится, а я многого боюсь. В том, что он делал, много иронии, у меня — сложно с иронией, она только-только стала появляться. Конечно, я ему завидую. Я не смогу никогда так делать. Вы видели его работу?! Когда он выходит на Лубянскую площадь, туда, где газон, стоит в костюме на этом газоне и кричит: «Люди, здравствуйте! Я ваш новый коммерческий директор!». Девяностые. Мне кажется, это гениально.

Читайте также
Реклама на Znak.com
Новости России
Россия
Историк: на памятнике Калашникову вместо АК-47 размещена схема немецкой винтовки StG.44
Россия
Фильм «Нелюбовь» Андрея Звягинцева выдвинут на соискание премии «Оскар» от России
Президент РФ Владимир Путин в офисе компании «Яндекс»
Россия
Колесников заявил, что сотрудники «Яндекса» были расслаблены в присутствии президента РФ
Юлия и Евгений Савиновских и их дети
Россия
Депутат Госдумы просит разобраться в ситуации изъятия детей у женщины, удалившей грудь
Екатеринбург
По поручению Путина часть свердловских министров будут набраны по конкурсу
Россия
У торгового центра «Москва», где избили мигранта, снова началась акция протеста
Россия
В центре Берлина перед выборами в Бундестаг появились плакаты с Путиным
Россия
Патриарх Кирилл призвал священников, усомнившихся в его власти, уйти на пенсию
Россия
Во Владивостоке одиннадцатиклассника хотят исключить из школы за значок Навального
Россия
Деятельность президента Владимира Путина одобряют 83% россиян
Россия
Сотрудника «Яндекса», куда должен приехать Путин, не пустили на работу
Россия
РИА «Новости»: ВКС РФ может возглавить генерал-полковник Сергей Суровикин
Россия
Президент Федерации мигрантов заявил, что грузчика у ТЦ «Москва» никто не бил
Россия
РБК: Глава Самарской области Меркушкин уйдет в отставку в рамках ротации губернаторов
Россия
В Госдуме завернули законопроект Мизулиной о запрете беби-боксов
Россия
Лидера «Христианского государства» Александра Калинина отпустили на свободу
Россия
Московский стилист обвинила полицию «Зарядья» в том, что ей подбросили наркотики
Россия
Жителей рязанского села Заборье заблокировали в собственных домах глухим забором
Россия
В Новосибирске ради премьеры «Матильды» пришлось открыть дополнительный зал
Россия
Михаил Прохоров продал своей последний медиа-актив
Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.