Доллар
Евро

«Ему досталось коснуться дна озверения и отчаяния»

Наследие Варлама Шаламова как ответ на путинскую реплику о «демонизации Сталина»

Александр Задорожный
Граффити с портретом Варлама Шаламова в МосквеКирилл Каллиников / РИА Новости

Накануне, 18 июня, исполнилось 110 лет с рождения Варлама Шаламова. Отсидев в сталинских лагерях, на Северном Урале и Колыме, без малого 20 лет, он, наряду с Александром Солженицыным, вошел в отечественную и мировую литературу как летописец концлагерей ГУЛАГа. 

Российское общество и пресса (в том числе «либеральная») практически никак не отметили шаламовскую дату. А она, думаю, — лучшая «реплика» на высказывание о Сталине Владимира Путина (в документальном фильме Оливера Стоуна): «Мне кажется, излишняя демонизация Сталина — это один из путей атаки на Советский Союз и Россию. Показать, что сегодняшняя Россия несет на себе какие-то родимые пятна сталинизма. Мы все несем на себе какие-то родимые пятна. Ну и что?» 

Для Варлама Шаламова так — «ну и что?» — вопрос не стоял. «Помните, самое главное: лагерь — отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно. Человеку — ни начальнику, ни арестанту — не надо его видеть. Но уж если ты его видел — надо сказать правду, как бы она ни была страшна», — завещал нам, возможно, самый честный, до беспощадности, русский писатель. 

«Искусство лишено права на проповедь» 

Если Солженицын в гуманистических традициях классической русской литературы рассуждал об «устоянии» человека перед Системой, о позитивном лагерном опыте, то для Шаламова «желание обязательно изобразить устоявших» было «видом растления духовного», а лагерь — исключительно «отрицательным опытом для человека — с первого до последнего часа». Если Солженицыну в «Колымских рассказах» Шаламова не хватало христианских мотивов, то сам автор (к слову, неверующий сын вологодского священника, полагавший новозаветные заповеди высочайшим этическим достижением) видел фундамент нравственной состоятельности в индивидуальной воле, а церковному «аппарату» и вовсе отказывал в тождественности Богу и вере. Может, поэтому имя Солженицына прославлено сегодня больше имени Шаламова? Хотя «Колымские рассказы» зарождались раньше «Архипелага ГУЛАГа».

Wikimedia Commons

Сам нобелиат предупреждал читателя своего «Архипелага»: «Я почти исключаю Колыму из охвата этой книги… Может быть, в "Колымских рассказах" Шаламова читатель верней ощутит безжалостность духа Архипелага и грань человеческого отчаяния… Лагерный опыт Шаламова был горше и дольше моего, и я с уважением признаю, что именно ему, а не мне досталось коснуться того дна озверения и отчаяния, к которому тянул нас весь лагерный быт».

Повествования Шаламова не ведут к историко-философским обобщениям, не украшены авторским новоязом и метафорами, они глубоко личные и, будучи выражением характера автора, суровы, лаконичны до аскезы. Фразы — скупы на слова, уснащены потусторонним, «чужим» для нормального мира блатным жаргоном. «Писатель, — настаивал Варлам Тихонович, — не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни, участник и не в писательском обличье, не в писательской роли».

Отсюда — полный отказ от традиционной для русской литературы дидактичности, наставительности, поучительности: «Искусство лишено права на проповедь. Никто никого учить не может. Не име­ет права учить». Поскольку нечему и даже грешно: «Русские писатели-гуманисты второй половины XIX века несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменами в XX веке. Все террористы были толстовцы и вегетарианцы, все фанатики — ученики русских гуманистов. Этот грех им не замолить». Писатель, по Шаламову, не поэт, а хроникер: «Таково веление века. Проза будущего — это проза бывалых людей». Угадал. Правда, заместо писателей «властителями умов» теперь — видеоблогеры, заместо ГУЛАГа — «страсти по покемонам». Оно и к лучшему. Главное, чтобы не «ну и что?».  

«Инструкция гласит: уничтожить, не позволить остаться в живых» 

Лагерь у Шаламова — «страна чудес» в том смысле, что — территория абсурда. Один из героев «Колымских рассказов» не хочет из тюрьмы возвращаться домой, где его уже «не поймут, не смогут понять». В рассказе «Заговор юристов» заключенные приветствуют возвращение в лагерь из тюрьмы. Встречаем в сборнике и спотыкаемся о заусенцы нелогичных фраз: «Два месяца Коля боролся с заживлением раны, но молодые годы взяли свое», «На допрос меня больше не вызывали, и я сидел не без удовольствия в туго набитой следственной камере Северного управления». В «Тишине» описывается, как наконец-то наевшийся досыта доходяга… покончил с собой: появились силы — и первым делом покончил. 

Wikimedia Commons

Лагерная нормальность — не жизнь, а гибель, когда чудовищность — повседневна и естественна: физический и нравственный ад — голод, убийственный труд в промерзлых шахтах и на заиндевелой лесосеке, смертельные болезни — цинга, туберкулез, холера, измывательства лагерного начальства и блатных — тупая обыденность. Убивают всех и везде — зэков во время карточной игры («На представку»), врачей («Красный крест»), собак («Сука Тамара»); выкапывают трупы из могил для грабежа («Ночью»), съедают мертвых («Тайга золотая»)… 

Если в «Одном дне Ивана Денисовича» Солженицына спасение главного героя, его достоинства нащупывается в «симфонии» совместного добросовестного труда, то в «Колымских рассказах» труд — это всегда источник страданий, шаговый путь к духовному истощению и физической смерти. Над воротами почти каждого лагеря, постоянно напоминает Шаламов, издевательски красовался знаменитый сталинский лозунг: «Труд есть дело чести, дело славы, доблести и геройства» (как тут не вспомнить и нацистское «Arbeit macht frei»: «Труд делает свободным»). Такая «работа» вызывает (совсем не по Солженицыну) лишь «отвращение и ненависть к труду». «К честному труду в лагере призывают подлецы и те, которые нас бьют, калечат, съедают нашу пищу и заставляют работать живые скелеты — до самой смерти» («Сухим пайком»). 

«16 часов работы без отдыха, голод, порванная одежда, ночи в порванных палатках при температуре шестьдесят градусов ниже нуля, избиение охраной, уголовниками и конвойными». Месяц такого бытования — и молодой, здоровый человек уже — едва передвигающаяся тень. Если бюрократия ГУЛАГа даст ему этот месяц: в рассказе «Последний бой майора Пугачева» упоминается лагерный чиновник, по распоряжению которого при этапировании в зимнее время «из трех тысяч человек в живых осталось только триста». В «Надгробном слове» автор вспоминает заключенного, французского коммуниста, которого бригадир убил ударом кулака. «Специальная инструкция гласит: уничтожить, не позволить остаться в живых» («Лида»). При этом «в крайне важном, не описанном еще состоянии, когда человек приближается к состоянию, близкому к состоянию зачеловечности» смерть не угроза, не в тягость, а избавление от мук. Поэтому человек не живет хотя бы завтрашним днем — только сиюминутным.

Wikimedia Commons

Соответственно, на каторге нет места простым моральным категориям, как дружба. «Дружба, — пишет Шаламов, — не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те «трудные» условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей — значит, это нужда — не крайняя и беда — не большая» («Сухим пайком»). Рассказ «Причал в аду» описывает, как уже через три недели Колымы прибывшие заключенные навсегда разучаются делить хлебную пайку с товарищами: на самом «дне» человек остается один и наедине с самим с собою вступает в последнюю схватку добра и зла, за человеческое в себе. 

В «Сентенции» Шаламов с отрешенностью ученого, как на подопытном, ведет «медицинскую» хронику ощущений умирающего. Герой, изможденный голодом, попадает на легкую таежную работу — и тут, размякнув, вдруг понимает, что умирает. «Не равнодушие, а злость была последним человеческим чувством», — фиксирует Шаламов. Затем — равнодушие: будут ли снова бить, дадут ли хлеба — безразлично. Потом — страх: какая-никакая работа, какое-никакое — небо и боль — все это все же жизнь. Следом приходит зависть: «Я позавидовал мертвым своим товарищам… Я позавидовал и живым соседям, которые что-то жуют, соседям, которые что-то закуривают… Любовь не вернулась ко мне… Как мало нужна людям любовь. Любовь приходит тогда, когда все человеческие чувства уже вернулись». И наконец, самое невыносимое — память, о том, что где-то есть другая жизнь. Пытка оживанием прекращается с возвращением в шахту, на смерть: она, как итог омертвения воли и сознания, как итог «растления» человека в инстинктивное животное — закономерна. 

«И кости мне ломал приклад, чужой сапог»

Кто-то спасается верой («День отдыха», «Тетя Поля», «Апостол Павел»). Многие — надеждой. Но именно надежда — на службе у карателей человеческого достоинства, конвоиров и воров: «Надежда для арестанта всегда кандалы. Надежда всегда несвобода. Человек, надеющийся на что-то, меняет свое поведение, чаще кривит душой, чем человек, не имеющий надежды» («Житие инженера Кипреева»).

Общественное достояние

Воспрянуть духом дано считаным единицам: «Лагерь был великой пробой нравственных сил человека, обыкновенной человеческой морали, и девяносто девять процентов людей этой пробы не выдерживали» («Инженер Киселев»). Для Шаламова не вера в Бога и не надежда — ориентир к спасению:

Я видел все: песок и снег,
Пургу и зной.
Что может вынесть человек — 
Все пережито мной.

И кости мне ломал приклад,
Чужой сапог.
И я побился об заклад,
Что не поможет Бог…

Спасение — в чуде, олицетворенном в основном врачами, фельдшерами, «единственными защитниками заключенного», которые дадут временное укрытие на больничной койке, согреют, пусть и остывшим, участием («Красный крест», «Перчатка», «Тифозный карантин», «Домино»). Но это — верно — чудо, небывальщина. В рассказе с говорящим названием «Прокуратор Иудеи» главный хирург центральной лагерной больницы Кубанцев принял пароход заключенных. «Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошел пароход "КИМ" с человеческим грузом», — подражает Шаламов Булгакову. По дороге на Колыму зэки взбунтовались, капитан по приказу начальства в минус сорок залил трюмы морской водой. Со страшными последствиями расправы в виде «отморожений третьей-четвертой степени» и столкнулся Кубанцев «в первый день его колымской службы». «Через 17 лет Кубанцев вспоминал имя, отчество каждого фельдшера из заключенных, каждую медсестру, вспоминал, кто с кем из заключенных «жил», имея в виду лагерные романы. Вспомнил подробный чин каждого начальника из тех, что поподлее. Одного только не вспомнил Кубанцев — парохода «КИМ» с тремя тысячами обмороженных заключенных». 

«В последних строках произведения внезапно, в согласии с законами новеллистического жанра, возникает литературная ассоциация с рассказом Анатоля Франса «Прокуратор Иудеи», которая существенно расширяет горизонты авторских обобщений, — объяснят литературовед Илья Ничипоров. — В рассказе Франса показана жизнь Иудеи в I в. н. э. Знатный римлянин Элий Ламия после двадцати лет разлуки встречается с бывшим прокуратором Понтием Пилатом. Автором подробно описаны детали внешнего и внутреннего облика Пилата, сохранившего «живость», «ясность ума», неослабевшую память. В разговоре с Ламием он отчетливо припоминает обстоятельства своего правления: восстание самаритян, планы закладки акведука, рассказывает о том, как вопреки своему «человеколюбию» под натиском толпы иудеев вынужден был принимать решения о казнях… Однако «неудобное» прошлое из памяти Пилата вытесняется: от частичного рассеивания этих картин («Однажды мне сказали, что какой-то безумец, опрокинув клетки, изгнал торгующих из храма») до полного забвения. Психологически подробно передается реакция Пилата на слова Ламия о «молодом чудотворце» из Галилеи, об Иисусе Назарее, который «был распят за какое-то преступление»: «Понтий Пилат нахмурил брови и потер рукою лоб, пробегая мыслию минувшее. Немного помолчав, он прошептал: "Иисус? Назарей? Не помню"»... Параллель с Пилатом указывает на авторскую оценку беспамятства Кубанцева и многих подобных ему прошедших через Колыму людей как нравственного преступления, заслуживающего самого сурового суда, — преступления, которое восходит к многовековому, повторяющемуся в разные исторические эпохи опыту предательства, к Пилатовой практике “умывания рук”».

Wikimedia Commons

Так что гарантированное личное спасение — только в неукротимой воле к свободе. В «Последнем бое майора Пугачева» (какова фамилия!) главный герой, офицер, бежавший из немецкого плена, да угодивший на Колыму, собирает отряд из сам-двенадцати (по числу Христового «отряда») таких же отчаянных («никто не побежал на вахту с доносом»), вырывается с ними из лагеря и гибнет в последнем бою с ГУЛАГом: «Майор Пугачев припомнил их всех — одного за другим — и улыбнулся каждому. Затем вложил в рот дуло пистолета и последний раз в жизни выстрелил». Такова цена избавления, таков маршрут к освобождению: «Он обещал им свободу, они получили свободу. Он вел их на смерть — они не боялись смерти». 

«Блатной мир должен быть уничтожен!»

Истинным героям противостоит мир преступников, прежде всего блатных («На представку», «Заклинатель змей», «Боль», «Тифозный карантин»), давно сдавших в утиль свой человеческий облик, убивающих (например, всего-навсего за свитер), насилующих, грабящих так же спокойно, как другие отправляют физиологические потребности. «Лагерь — это дно жизни, — пишет Шаламов. — «Преступный мир» — это не дно дна. Это совсем, совсем другое, нечеловеческое». И именно это, «нечеловеческое», организовано, сплочено и потому ужасно и беспощадно больше остальных, даже лагерных садистов-начальников, собственноручно ломающих кости заключенным («Инженер Киселев»). Именно это, «нечеловеческое», расчеловечивает слабых, капитулирующих, утрачивающих с внутренней свободой само имя (таких на зоне брезгливо кличут «Иван Иванычами»). 

В «Очерках преступного мира», своеобразном «гиде» по быту, правилам, лексике этого скрытого от глаз «подвала» общества, Шаламов отрицает «педагогическую» заслугу всей предшествовавшей ему русской «уголовной» прозы — Достоевского, Горького, Есенина, Зощенко, Бабеля, даже Ильфа и Петрова, которые, по его мнению, сочувствовали «миру воров» и романтизировали его. «Художники не сумели разглядеть подлинного отвратительного лица этого мира», — со знанием дела пригвождает Шаламов. Единственный из классиков, кто удостаивается его симпатии, — Чехов, признавшийся, что все, написанное до поездки на каторжный Сахалин, «недостойный пустяк». «Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!» — завершает Шаламов свои «Очерки». 

Wikimedia Commons

Завет, как мы видим по нашей повседневности, не исполнен: высокопоставленные представители власти едва не «ботают по фене», а некоторым из них созданы для этого все условия; тюремная система поглощает беззащитную перед дубинками полицейских оппозицию, а на воле ее травят кислотой. Пытки в отделениях полиции, следственных изоляторах, местах отбывания наказания – каждодневны. В шаламовском рассказе «Галстук» описывается повторный показ фильма специально для опоздавшего лагерного чиновника, а в зале — вольнонаемные: «фронтовики с орденами, заслуженные врачи, приехавшие на конференцию». Актуальная картина? Пилатов, в гражданском и церковном, хоть отбавляй. И даже эти строки Шаламова читаются сегодня с особым, современным смыслом: 

Ведь Богу, Богу-то зачем
Галерный раб?
И не помочь ему ничем,
Он истощен и слаб.

Я проиграл свое пари,
Рискуя головой.
Сегодня — что ни говори,
Я с вами — и живой.

Варлам Шаламов умер в январе 1982 года. Истощенный на всю жизнь Колымой, умирал в нищете. По дороге из дома престарелых в интернат для психохроников простудился, заболел пневмонией и через два дня скончался. В 2000 году надгробный памятник писателю на Кунцевском кладбище в Москве был разрушен вандалами: оторвали и унесли бронзовый бюст, преступление так и не раскрыли (памятник восстановили шаламовские земляки-металлурги). А в 2002 году Варлама Тихоновича наконец реабилитировали по первой, 1929 года, судимости.

Говорят, мы мелко пашем,
Оступаясь и скользя.
На природной почве нашей
Глубже и пахать нельзя. 

Мы ведь пашем на погосте,
Разрыхляем верхний слой.
Мы задеть боимся кости,
Чуть прикрытые землей.

Ну так как – «ну и что?» 

Читайте также
Комментарии
Все комментарии проходят премодерацию. К публикации не допускаются комментарии, содержащие мат, оскорбления, ссылки на другие ресурсы, а также имеющие признаки нарушения законодательства РФ. Премодерация может занимать от нескольких минут до одних суток. Решение публиковать или не публиковать комментарии принимает редакция.
Реклама на Znak.com
Новости России
Россия
На севере Москвы горит склад лакокрасочных материалов, к тушению подключились вертолеты
Россия
Еще одна передача закрывается на «Первом канале», на этот раз — Юлии Меньшовой
Россия
The Bell: Феоктистов после ареста Улюкаева не вернулся в ФСБ из-за недовольства Кремля
Россия
Американский неонацистский сайт The Daily Stormer переехал на российский домен
Россия
«МегаФон» обратился в Арбитражный суд с иском к Минобороны из-за долга в 4 млн рублей
Россия
К 100-летию Октябрьской революции в России может пройти новая амнистия
Россия
Активисты обратились к Путину с просьбой вернуть Таймыру статус автономного округа
Россия
СМИ: В США скончалась российская актриса Вера Глаголева
Россия
65% россиян столкнулись с новым видом спама
Россия
Легендарный легкоатлет Усэйн Болт сыграет в составе клуба «Манчестер Юнайтед»
Россия
Сергей Шнуров вызывал Владимира Познера на рэп-батл
Россия
Опубликован трейлер российской версии «Доктора Хауса» с Серебряковым
Россия
Российские переводчики не стали переводить автору «Игры престолов» вопросы про Путина
Россия
Джордж Мартин добавит события русского средневековья в мир «Игры престолов»
Россия
Геннадия Онищенко растрогали итоги опроса ВЦИОМ об увеличении числа трезвенников в России
Россия
Путин согласился с предложением ФАС проверить авиакомпании на сговор
Россия
Между Чечней и Севастополем назревает конфликт из-за завода, где побывала Лиза Пескова
Россия
Минтруд РФ сожалеет о некомпетентности губернатора Турчака
Владимир Путин на открытии перинатального центра в Брянске
Россия
Брянский перинатальный центр, где за 3 месяца умерли 11 детей, получил лицензию за 1 день
Россия
Россиянин, осужденный в Турции за терроризм, не хочет ехать отбывать наказание в Россию
Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.

Читайте, где удобно