Дмитрий Быков о том, как уральский писатель Бажов придумал советский фольклор

«Сталинская империя заложена в характере русского народа»

Дмитрий Быков о том, как уральский писатель Бажов придумал советский фольклор

На прошлой неделе в рамках лектория «Прямая Речь» в Екатеринбург приехал писатель Дмитрий Быков со своей новой лекцией «Сказ о том, как Бажов придумал Урал». Как рассказал публицист, на тему лекции его натолкнула недавняя встреча с представителями «Бажовского общества» в Екатеринбурге. По мнению Быкова, автор «Малахитовой шкатулки» не только практически лично создал уральский миф, но и, по сути, стал главным автором советского фольклора, создав «народные корни» для общества времен империи Сталина. В ходе лекции он рассказал о том, как сказы о Данила-мастере помогли Бажову оказаться услышанным Сталиным, в чем бажовский мир расходится с идеями христианства и почему мрачный уральский миф может снова стать актуальным в эпоху «реставрации империи». Znak.com приводит конспект екатеринбургского выступления Дмитрия Быкова.

Маршал Георгий Жуков и Павел БажовTatiana Balashova/Russian Look / Global Look Press

«Советской власти нужна была радикальная ревизия народной веры»

Мне кажется, что Бажов не только придумал Урал, не только создал современный уральский миф, но и в какой-то степени он был главным советским писателем — потому что он придумал для СССР фольклорное обоснование. Это была задача, над которой работала так или иначе вся советская литература: найти «корни», найти миф для советской власти. И справился с этой задачей один Бажов. И, как ни странно, его прихотливое здание с малахитовыми колоннами продолжает стоять до сих пор, благополучно перестояв советскую империю. И когда мы доживем наконец-то — а я в этом уверен — до ее посильной реставрации, реставрации настоящей, а не картонной, которую мы наблюдаем сейчас, тогда Бажов лишний раз для нас будет великим подспорьем. Советскую мифологию сумел придумать вот этот неожиданный свердловский журналист — единственный человек, который более или менее понимал советские корни.

В литературе самый загадочный механизм — это синхронность. Синхронно в 1930–40-е годы в Германии, в России, отчасти в Англии, отчасти во Франции начинают создаваться великие легенды о мастерах, «ушедших в гору». Об этом рассказывает первый фильм Лени Рифеншталь (речь идет о фильме «Голубой свет», 1932 года — прим. Znak.com), об этом рассказывает Цветаева в «Крысолове». И об этом вдруг рассказывает Бажов. Дело в том, что в какой-то момент христианская мифология перестала объяснять кошмары XX-го века. И потребовалось что-то иное, потребовалось вызвать к жизни какие-то иные, более глубокие пласты. 

Писатель Дмитрий Быков рассказал о Бажове в рамках лектория «Прямая Речь»Писатель Дмитрий Быков рассказал о Бажове в рамках лектория «Прямая Речь»Яромир Романов

Я сразу хочу отмести долгую дискуссию о том, в какой мере Бажов является сочинителем уральских сказок: Бажов является их сочинителем на 100%. Никакого фольклора, на который бы это опиралось, не существует. И все попытки собрать этот фольклор после Бажова заканчивались такой же катастрофой, как попытки собрать советские «плачи»: например, плач на смерть Кирова, советские песни о батыре Ежове и так далее. Это сочиняли специально нанятые люди, которые работали «народом». Почему-то в Советском Союзе полновесным и полноценным считалось только то творчество, которое опиралось на «живой родник народной фантазии». Опираться на родник в принципе невозможно, и сама идея коллективной ответственности, коллективной собственности, коллективного творчества, которая владела умами в 30-е годы, — это идея совершенно провальная, это доказано многократно. Вызвать у крестьянина хоть какой-то восторг по поводу советской власти было совершенно невозможно. 

Народ не врет. Он иногда соглашается с тем, что за него говорят. Но сам соврать в художественной форме он не может.

В результате огромные авторские бригады «работали фольклором», работали за сочинителей народных текстов. Так появилась авторская песня, которая была, по сути, дела аналогом фольклора в XX веке. Так появились многочисленные реконструированные народные эпосы, над которыми страдали Липкин, Тарловский, Тарковский, выдающиеся авторы. Это были действительно выдающиеся произведения, но опирались они, как правило, в большей степени на греческие мифы, чем на то немногое, что удавалось записать фольклористам. Разумеется, Бажов — большой мастер, замечательный историк, он знал основные мотивы фольклора. Но абсолютно подменил их, переплавил. Он написал свое, абсолютно оригинальное произведение, свой огромный эпос, в котором он — историк, учитель, журналист — очень тонко почувствовал, что может быть нужно советской власти.

Советской власти нужна была радикальная ревизия народной веры, полный отказ от христианства и провал куда-то в гораздо более глубокие слои, пещерные и языческие.

Пелевин совершенно прав, когда говорит, что советская власть была похожа на бульдозер, который проскребал под собой все более глубокие слои. Христианство советская власть отменила, но она провалилась в язычество, очень глубоко укорененное в народном сознании. Ни для кого не секрет, что в русском христианстве пережитки язычества дожили до нашего времени. И вот на это язычество опирается бажовский фольклор.

«Для Сталина полезный человек — это мастер. Бажов это чувствовал безупречно»

Бажов очень точно ощутил три вещи, которые есть в русском язычестве. Во-первых, христианство очень пренебрежительно относится к любым данностям: природе, почве, богатству подземных слоев, красоте драгоценностей — это все совершенно не волнует христиан. Если сравнить Ветхий завет с Новым, в Ветхом завете огромное количество уподоблений: ноги уподобляются мраморным столбам, волосы — золоту, глаза — изумрудам, это совершенно естественно. В Евангелии этого нет, Христа внешний мир занимает очень мало, ровно в той степени, в котором иногда ему нужно напиться или наесться при виде смоковницы. А если смоковница бесплодна, то ее надо проклясть на этом самом месте, и никаких угрызений совести по этому поводу нет. Христианство не интересуется внешним. А россыпи драгоценностей, красоты природы, бесконечное разнообразие животного мира — все это по части язычества. И патриотизм по части язычества, потому что для христианства нет «ни эллина, ни иудея». И вот это любование роскошью мира, роскошью, которая нужна человеку не для богатства, а для дела — этого очень много в «Малахитовой шкатулке». И это очень глубоко русское.

Надо заметить, что ключевые персонажи бажовского мира к богатству не особенно стремятся. Там есть небольшая прослойка людей, как тот несчастный приказчик, который начинает отколупывать себе изумруды, а потом выбегают три слепые кошки и кричат «Отдай наши глаза». Он, конечно, тянется к богатству. Он герой сам по себе невредный — малахольный, несколько больной, с бабой не может сладить и баня его единственное утешение. Эти люди не вызывают у Бажова ненависти: он вообще ненавидит только тех, кто сознательно мучает рабочих, с теми писатель и расправляется жестоко. Он их слегка презирает. Потому что человек, для которого богатство играет существенную смыслообразующую роль, это человек примитивный. Бажову нечего с ним делать, его интересует акт познания. Его интересует, как распознать узор в камне, как достичь абсолютного совершенства, как можно, будучи абсолютно неграмотным, стихийно одаренным учеником профессионального камнереза, вдруг увидеть, что мастер насилует узор, а то, что выступает из камня, наоборот, надо бережно донести.

Вот это очень близко ко второй составляющей бажовского мифа. Герой этого мифа — это герой фаустианский. В этом научном и, на первый взгляд, заумном тезисе, я думаю, ничего обидного для уральцев нет. Главное в этом мире то, что главная фигура в нем — мастер, и вот это очень странно. Над этой удивительной особенностью советской власти никто особенно не задумывался. Но основа фаустианского мира в том, что Фауст — профессионал, у него в руках ремесло. Он хочет достичь абсолюта в познании этого ремесла. 

И синхронное появление таких текстов, как «Малахитовая шкатулка» и «Мастер и Маргарита», не случайно. Конечно, Бажов не знал о разговоре Пастернака со Сталиным — а Булгаков знал — в котором, решая судьбу только что арестованного Мандельштама, Сталин спрашивает: «Но он мастер?» Для Сталина полезный человек — это мастер, а если не мастер — пусть катится. И эта установка на мастерство для Сталина очень принципиальна. И главная фигура советской власти — это мастер. Это Бажов почувствовал безупречно.

Фонтан "Каменный цветок" в Екатеринбурге, прообразом которого стал малахитовый цветок Данилы-мастераФонтан "Каменный цветок" в Екатеринбурге, прообразом которого стал малахитовый цветок Данилы-мастераЯромир Романов

Есть третья составляющая этого мифа, которая рисует путь в будущее этого мастера. Этот мастер, который работает именно с камнем, а камень этот и есть фундамент сталинской империи, не может достичь совершенства. Но он не гибнет, а уходит в гору. «Уход в гору» — это не то, что в российском фольклоре говорят о преуспевающем ремесленнике. Ушел в гору — это «ушел с видимого плана», ушел так глубоко в свое мастерство, что вышел за грань земных контактов, перешел в другое измерение. Что Степан, что Данила-мастер уходят именно потому, что с какого-то момента настоящее мастерство становится несовместимо с человечностью. Ища абсолютного совершенства, ты обречен в эту гору уйти.

Мне иногда представляется, что Советский Союз не перестал существовать, а «ушел в гору». И когда в Уральских горах начинается изредка сейсмическая активность, это он там где-то чухает своими паровозами или стахановцы что-то рубают.

Исчезновение Советского Союза — и здесь я должен бы сказать очень горькую вещь — это же не был распад. Это было именно достижение уровня, несовместимого с жизнью: как говорил тот же Пелевин, Советский Союз улучшился настолько, что перестал существовать. Он перестал существовать на видимом плане. А на невидимом какие-то ученые до сих пор открывают удивительные ракеты, какие-то горняки до сих пор добывают нечеловеческий объем руды. И советская, глубоко советская фигура, оголтелый профессионал Данила-мастер, который работает где-то в своей шарашке, продолжает вытесывать свой каменный цветок. 

«Империя Сталина, в отличие от сегодняшней, была ориентирована на рывок»

В каком-то смысле Советский Союз и есть такой огромный каменный цветок. Неслучайно именно из уральских самоцветов построена знаменитая карта-план индустриализации, неслучайно ими отделано так много советских официальных помещений. Этот цветок не пахнет, он не растет. Но он и не умирает. Конечно, это было мертвенное образование, не рожденное для жизни: Союз был нехорош для молодежи, ужасен для обывателя. Для обывателя он был совершенно невыносим, потому что там вечно возникали проблемы с колбасой — по странному совпадению, единственная доступная колбаса была каменной. Но он являет собой оптимальную среду для профессионала, потому что для профессионала тут всё. 

Во-первых, профессионалу здесь ничего не угрожает, его нельзя заменить. Можно арестовать, но потом выпустить, как выпустили Ландау, как выпустили Королева, как Туполева. Его сажают иногда, он попадает в эту машину, но оттуда его извлекают. Профессионал нужен, он один незаменим. 

Во-вторых, профессионалу в Советском Союзе лафа, потому что он может сколько угодно «удовлетворять личное любопытство за государственный счет». И делает он это с наслаждением, как все советские ученые. Наверное, прав Авен, который говорит: «Самым ценным результатом существования Советского Союза была московская математическая школа». Да, это так. Советский Союз был оптимальной средой для того, чтобы в ней сформировался крепкий профессионал, ищущий совершенства. И давайте скажем правду: никакой другой цели у правильного общества быть не может. Общество существует не для того, чтобы в нем было хорошо большинству населения, а для того, чтобы это общество что-то совершило и чтобы от него что-то осталось.

В мире Бажова по-настоящему плохо всем. Плохо мастерам, которые добывают камень, плохо приказчикам, которые всю жизнь живут, как на вулкане, и иногда буквально оказываются на вулкане. Плохо барам, которые сами несчастны и не понимают того, чем владеют. В Петербурге они могут прокутить деньги, но радость от поиска драгоценностей им неведома. Хорошо двум категориям людей: хорошо инженерам, которые изучают, где какая порода залегает, где есть медь, где нет меди. И хорошо профессионалам вроде Прокопьича, его ученика Данилы и его невесты Кати.

Бажов удивительным образом сумел описать жестокий, тяжелый, иногда смертельный труд камнереза как безумно интересный. Я знаю массу людей, которые, прочитав «Малахитовую шкатулку», бросались изучать камень, обрабатывать его, ехали на Урал, где его уже почти не осталось. Этот невыносимый труд, который приводит к заболеванию легких, глаз, который человека сжигает, как свечу, — этот труд у него описан с наслаждением: какое счастье найти, выковырять плитку, какой азарт найти в этой плитке узор. И, чтобы она не треснула, просверлить ее ровно в тех местах, чтобы узор был виден.

И здесь, кстати, тоже очень глубокая мысль, которая проходит красной нитью через все творчество Бажова: мастер — а Сталин-то считал себя мастером — не должен насиловать материал. Он опирается на то, что в этом материале уже есть. Настоящий мастер не будет делать с камнем того, что в нем не заложено. А сталинская империя заложена в характере русского народа. 

Не нужно думать, что речь идет о рабстве — кстати, поэтому нынешняя империя ничего общего не имеет со сталинской. У Сталина, как ни странно, была все-таки установка на великие свершения. У сегодняшней империи установка только на то, чтобы великих свершений не было ни в коем случае, потому что как только они начнутся, эта хлипкая конструкция немедленно обрушится. 

Нам все время говорят: «Нужен рывок». Но мы прекрасно понимаем, что рывка эта конструкция не выдержит, потому что в ней все боятся. А вот сталинская конструкция, с ее страхом, насилием, с чем угодно, она на этот рывок была ориентирована. Да, это действительно была страна, в которой плохо всем, кроме гения, кроме творца. 

Это странным образом почувствовал Булгаков, за что и стал сталинским любимцем. Между властью и мастером существует союз, а сейчас его нет. Сталинская премия была инструментом культурной политики, ее получал тот, кто угадал течение мысли Сталина. Его угадал Леонов в «Нашествии», такое же послание содержится в книге Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда»: «Мы не в обиде на тебя за первые неудачи войны, потому что это выковало из нас сверхлюдей, и эти сверхлюди победили». Бажов тоже получал Сталинскую премию в 1943 году, а в 1944 он сверх того получил Орден Ленина — и это после того, как его дважды исключали из партии, а его книга «Формирование на ходу» так и не была напечатана, и все его попытки писать о современности кончились ничем. А вот сказы — это оказалось то, что надо. И Сталин послал ему сигнал, и Бажов понял, что его услышали наверху.

Дело не в том, что в 1943 году Урал — опорный край державы: сюда уехала промышленность, сюда побежали эвакуированные и выстояли все благодаря Уралу, и все это понимают, и надо Уралу навесить орден. 

Бажов получает свою премию именно потому, что он угадал главную интенцию сталинского общества: построить мир, в котором хорошо только абсолютному профессионалу. 

Пусть это даже шарашка — но ведь шарашка и была таким условием для поиска совершенства. И самое совершенное, что есть в советской физике — водородная бомба, — родилось именно в шарашке. Вот этот мир, эта среда сформировали удивительных людей — как Сахаров, как Гинзбург, как Ландау. 

Я совершенно не собираюсь оправдывать Сталина — он мне омерзителен. Но ведь не Сталин же, по большому счету, создал это уникальное государство. Идея на самом деле модернистская: жизнь — ничто, творчество — все. И то, что в Советском Союзе осуществился этот аморальный (если угодно — внеморальный) модернистский принцип — вот это угадал Бажов. Посмотрите, Данила-мастер холоден к людям, не может с ними разговаривать, его интересует только одно. И пока у него еще есть любовь, он остается. А потом пересиливает другая любовь, любовь к Хозяйке Медной горы. И точно так же, как в фильме Лени Рифеншталь, девушка, ищущая абсолютной истины, абсолютного совершенства, гибнет, потому что ее привлекает только сверкающий лед, а люди ей совершенно не нужны.

«Казенные патриоты Россию не знают — они любят идеальную страну, которую никто никогда не видел»

Конечно, Бажов угадал не только эту идею, но и еще две важные вещи. Второе, что он нашел, это, конечно, замечательный бажовский язык. Язык этот восходит, конечно, не к народному сказу, а к еще одному русскому писателю, который умел придумывать псевдонародные неологизмы — Николаю Лескову. Лесков создал претекст «Малахитовой шкатулки» — рассказ «Левша», который, в сущности, автопортрет Лескова. Потому что он делал такие же прекрасные, замечательные и бессмысленные вещи. Да, они подковали блоху, но танцевать-то она от этого перестала. Да, они прибили ей подковки, на каждой виден автограф мастера, они сделали эту красоту. Но красота эта мертвая. Это, в сущности, каменный цветок, уникальный символ мертвого мастерства. Потому что совершенно только мертвое.

Сказ же как жанр — это всего лишь сказка. Сама по себе бажовская сказка отличается только тем, что это «сказка в мужском роде»: более суровая, более «бородатая», но называть ее сказом нет никакой необходимости. Просто в бажовском мире гендерные позиции очень значимы. Баба у Бажова — всегда немного абстракция. Дело в том, что в мире советского искусства и модерна женщина — это хорошо для удовлетворения разовых потребностей. Жить с ней невозможно, она вносит в мир хаос. 

Хозяйка Медной горы в парке Бажова в ЗлатоустеХозяйка Медной горы в парке Бажова в ЗлатоустеDmitry Chasovitin/Global Look Press

Может быть, поэтому Россия в советском мире воспринималась как Аксинья: баба красивая, но беспутная. В бажовском мире женщина мешает. Она жадная, она хочет, чтобы мастер работал больше, чем ему хочется, и работал над поделками, а не над чем-то высокоталантливым. Бабу любить нельзя. А любить можно Хозяйку Медной горы, то есть абсолютный фантом. И кто ее хоть раз увидел, тому обычные бабы совершенно никак. Любить реальную женщину нельзя и не нужно, можно любить великую абстракцию. И Россию любить не нужно — нужно пользоваться ее бесконечными природными богатствами, а любить нужно какую-то особенную «небесную Россию», которую никто никогда не видел. Все эти казенные патриоты сталинской эпохи Россию не знают совершенно — они любят идеальную страну, которую никто никогда не видел. Так и с женщинами. Мир Бажова — это мир по преимуществу мужской. И это очень присуще русскому сознанию: Россия — мужская страна, страна мужских добродетелей, и сколько бы вы ни старались воспитать в себе политкорректность, слава богу, этого не произойдет никогда.

Третья особенность бажовского сказа — это замечательно проработанный антураж, и здесь он тоже попал в нерв. Бажовские сказки страшные. Это же дико интересно придумано — «Таюткино зеркальце», когда откалывают породу и вдруг открывается нерукотворное черное зеркало с нерукотворной рамой. Это замечательная метафора искусства: Бажов всю жизнь откалывал пустую породу, для того чтобы в конце сделать это круглое гротескное зеркало, искажающее человеческие черты. И самая страшная история Бажова про приказчиковы сапоги. Три раза Хозяйка Медной горы предупреждает, он не слушается и в результате тоже уходит в гору. Но там превращается в кусок пустой породы посреди огромного малахитового камня. Человек, для которого главное — власть, превращается в этом мире в пустую породу. Потому что это мир художников. 

Для богача золото — это символ власти, для алхимика — это символ дня, познания, высшего света. Фаусту же не нужно золото. Алхимикам совершенно не нужен прагматический эффект, им важно, что они открыли еще одну тайну. И в мире Бажова точно так же амбивалентны драгоценности: они, с одной стороны, божественно прекрасны, с другой — кровавы и страшны. То, что мир Бажова страшен, добавляет художественного совершенства. Страшную природу Урала Бажов почувствовал. 

Все люди, долго жившие на Урале, знают, что это место с энергетикой довольно мрачной. Тут есть свои преимущества, но суровость местного климата и непроходимость местных лесов наводия на определенные мысли. Именно здесь разразилась самая таинственная история Советского Союза — перевал Дятлова, именно здесь пропал знаменитый самолет из Серова. 

Все здесь указывает на готику; Урал, вероятно, самое готическое место.

Уральский мир — страшный мир, и в этом смысле он идеально попал в эпоху. Миф, который творит Бажов, это миф о прекрасном и одновременно чудовищном. Это мир, в котором не торжествует добро. Это мир, в котором торжествуют знание и талант. Добрых людей у Бажова не очень-то и много — например, это Татьянина мать. Но при попытке открыть малахитовую шкатулку, надеть драгоценности она чувствует, что серьги оттягивают ей уши, кольца сжимают пальца. Этот мир не для человека. А Танюшка ровно как чужая, и когда она садится примерять драгоценности, она говорит: «Сколь хорошо тятенькино подаренье. Как будто кто гладит тебя».

И страшно сказать: ледяной, дикий мир сталинской империи был уютен для того, кто в нем мог реализоваться.

Поэтому о нем с такой ностальгией и нежностью вспоминали передовые рабочие, передовые учителя и даже писатели, для которых диалог с этим миром, с этим начальством был крайне интересным и азартным занятием. Всем, кто хочет делать каменный цветок, там предоставлялись максимальные возможности.

«Бажов придумал свой Урал, опираясь на немецкую мифологию»

Каковы последствия бажовской поэтики и его наследие? После того как Бажов в Москве в декабре 1950-го умер от рака легких, он продолжал оставаться в советском пантеоне. Он был любимой задачей книжных иллюстраторов, и, как большая часть советских писателей, пережил период если не забвения, то некоторого ослабления читательского внимания в 90-е или начале нулевых. Спасло его то, что он своего рода «гений места». Кроме него к образу Урала только уральский рок смог что-то новое добавить. Кстати, уральский рок — тоже довольно мрачный, он дышит какими-то совершенно готическими образами, и сам Кормильцев (Илья Кормильцев, поэт и автор текстов группы «Наутилус Помпилиус» — прим. Znak.com) похож на гнома, вышедшего из горы. 

По большому счету Бажов опирается не столько на уральский фольклор, сколько на немецкий романтизм. Конечно, во многом это влияние нибелунгов, это было популярно тогда. И как Гоголь придумал свою Украину, опираясь на Гофмана, точно так же Бажов придумал свой Урал, опираясь на немецкую мифологию. В случае Бажова долголетию и актуальности его творчества способствовало то, что в России как-то возобновился оккультизм. В 90-е годы мода на оккультизм затронула и Бажова, в его сказах начали искать эзотерическую подоплеку. Ему это придало какой-то новый импульс. Попытка построить культуру без бога, где все подменено геополитикой, культом Родины, культом камня — все это берет свое начало в 90-х годах. Потом все это закончилось или, если угодно, вышло на государственный уровень. 

Памятник Павлу Бажову в ЕкатеринбургеПамятник Павлу Бажову в ЕкатеринбургеИгорь Гром

Я, конечно, не хочу сказать, что в христианском мире Бажову не будет места. Бажов будет главным поэтом языческой России, главным ее мифотворцем. В России всегда будут на равных присутствовать эти две тенденции. Одна — западническая, либеральная, свободная, а вторая — языческая, во многих отношениях уральская. Этот культ камня. Это будет, и это не плохо. Потому что может быть без этой подошвы, без этой опоры и мир российской культуры был бы не так прочен. Именно в их прекрасном взаимодействии заключается сущность русской литературы. И поэтому бажовский мир нам еще понадобится. Не сейчас, когда колонны из папье-маше — да и все из папье-маше, а когда человек модерна ощутит и осознает свое главное предназначение: строить такой мир, чтобы что-нибудь от него осталось. Модерн — это вообще не очень ласковые времена, не очень веселые. Но, может быть, в самозабвении бажовских мастеров, в их готовности отдать жизнь ради шедевра уже и есть что-то христианское, но подходящее к христианству с другой стороны. И, может быть, когда мы опять будем строить модернистскую Россию, такие герои, как Степан, Таюшка и, конечно, Данила-мастер будут востребованы опять. 

Я скажу больше: современному человеку в России просто ничего не остается, кроме как вытачивать каменный цветок. Потому что остальные формы участия в общественной жизни совершенно не востребованы. Сегодня все заставляет человека заниматься ерундой. Но он может состояться только в той степени, в которой он в один прекрасный момент освободится от всех обязанностей и сядет выстругивать свой каменный цветок. Это не общий выход для страны. Но может быть спасение сегодня сугубо индивидуально: оно заключается в том, чтобы каждый превратился в Данилу-мастера. А там, глядишь, из этого получится что-то и для всех вообще.

Подпишитесь на рассылку самых интересных материалов Znak.com
Новости России
Россия
Инвесторы-любители с Reddit объявили войну Уолл-стрит. Хэдж-фонды несут огромные убытки
Россия
Цукерберг заявил, что Facebook ограничит политический контент
Россия
«Агора»: Следственный комитет уведомил о продлении арестов счетов у сторонников Навального
Россия
«Важные истории» нашли элитные квартиры госслужащих из семьи Кадырова
Санкт-Петербург
Сыновей петербурженки, которую пнул в живот силовик, могут отправить в армию
Россия
В Москве задержан юноша, дравшийся с омоновцами на акции 23 января
Россия
Следователь на допросе Соболь интересовался знаменитостями, поддержавшими Навального
Россия
В Москве муниципальные депутаты предложили назвать улицу именем Алексея Навального
Россия
«Аэрофлот» отменил десятки рейсов в 43 страны на весну
Россия
Экс-сенатор Мархаев: истинная причина протестов — кризис власти, беззаконие и бедность
Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.