Доллар
Евро

«Вырезаны звезды на спине, выколоты глаза, вырваны языки…»

Зверства войны — глазами советского солдата. К Дню памяти и скорби

Александр Задорожный

Уже несколько лет 22 июня мы публикуем эпизоды из воспоминаний ветеранов Великой Отечественной войны. Наши читатели могли познакомиться с мемуарами фронтовиков Виктора Астафьева, Николая Никулина, Леонида Рабичева, Александра Шумилина, фрагментами «Блокадной книги» Даниила Гранина и Алеся Адамовича. Убеждены, что напоминания о кошмарах войны — и дань памяти павшим и прошедшим сквозь нее, и есть лучший ответ милитаристам. 

Предлагаем вашему вниманию отрывки из книги Александра Уразова «Я был штрафником».  Уроженец Ростовской области, Александр Прокофьевич ушел на фронт добровольцем, воевал на западных рубежах России, участвовал в освобождении Украины, Молдавии, Румынии, Венгрии, Австрии. Попал под трибунал за потерю секретных документов, был отправлен в штрафную роту, «смыл вину кровью», уничтожив вражеский расчет крупнокалиберного пулемета. Оставшись в роте по собственной воле, в ее составе встретил Победу — с орденами Славы и Красной Звезды на груди. После войны восстанавливал Краснодар, Сталинград, затем преподавал горное дело и возглавлял научно-исследовательскую лабораторию в Донецке. 

«Книги, театр и кино дали послевоенным поколениям возможность легко и приятно — дома на диване, в кресле театра или кино — пережить смерть, не умирая, узнать боль ран без ранения, тонуть в болотах, не ощущая дикого страха засасывающей трясины, лежать в снежных окопах и пробиваться сквозь вьюгу навстречу смерти, не ощущая леденящего холода и нечеловеческих физических и психических мучений… Действительность была и проще, и сложнее; боль и страх ощущались жгуче до ужаса, физические мучения доводили до усталого безразличия, полного отупения… Для чего я это делал, зачем я написал эту автобиографическую повесть о войне? Кто не имеет памяти — не живет по правде», — объяснил в предисловии к своей книге Александр Уразов.

В нашем материале лишь небольшая часть солдатских воспоминаний. Прочитавший их полностью, получит достоверную картину войны, где поразительно сплетались героизм и низость, отзывчивость и жестокость в их обостренном, предельном выражении.  

«Трупы лошадей никто не закапывал. Их съедали, вплоть до копыт»

(из главы «На фронт»)

У обочин военные и гражданские вытянули шеи и подались к колонне, напряженно всматриваясь во что‑то. Невольно и я стал смотреть туда же. В череде автомашин двигался знакомый тягач с пушкой, тот самый, что мы обогнали, когда нас обстрелял «мессершмитт». В кабине сидел водитель, а рядом с ним в разбитое ветровое стекло был виден второй человек, видимо, офицер, в белом полушубке. Он держал на руках… свою голову в меховой армейской шапке. Там, где должна быть шея — красное кровяное месиво на белом барашковом воротнике. Стекло и часть стенки кабины позади него были вырваны. За машиной двигалась толпа, привлеченная этим ужасным зрелищем. Очевидно, «мессер» ударил из пушки не по нашей машине, а по тягачу, снаряд или несколько угодили в лобовое стекло, не затронув водителя, а рядом сидящему попали в шею. Убитый, видимо, сжал в судороге держащиеся за поручень руки, которые так и застыли, а оторванная голова упала на руки. Водитель в полубессознательном шоковом состоянии продолжал автоматически управлять машиной. Страшная картина проплыла дальше. Вспомнилась книга Майн Рида «Всадник без головы»…

***

Снабжение продовольствием и боеприпасами затруднялось из‑за снежных заносов, начался голод. На день выдавался всего один сухарь да варилась жиденькая похлебка. Самолеты У‑2, летая над макушками леса, сбрасывали нам по два мешка сухарей и мешку сахара, но так прокормить 10 тысяч бойцов дивизии, конечно же, было невозможно. Люди ходили как тени, приобретая необычный для военных страшный вид. Истощенные, небритые, в саже костров, обгорелые…

Начался падеж лошадей артиллерийских упряжек и обозов — кормить их было нечем. Враг сжег все: дома, сараи, сено и солому, угнал население; он оставил нам опустошенную мертвую землю. Командир дивизии отдал распоряжение рубить ветки берез, распаривать их в бочках из‑под бензина и кормить лошадей, но это не спасало от падежа. Поступил приказ трупы лошадей после снятия шкуры закапывать, но промерзшая земля была крепче бетона, тратить на рытье скотомогильников и без того слабые силы солдат было бесчеловечно, и трупы никто не закапывал. На самом деле их съедали, вплоть до копыт. Командование дивизии знало об этом, но ничего не могло поделать: скудный солдатский паек при таких морозах и жизни в шалашах не позволял применять меры наказания, и командиры смотрели на это, как говорится, сквозь пальцы… 

У офицеров штаба была своя кухня, и им выдавали офицерский дополнительный паек (консервы, сливочное масло, папиросы, чай, сахар и даже шоколад). Не все использовали свой доппаек — при большинстве старших офицеров были так называемые «походно‑полевые жены», или ППЖ. Их прихватили с собой из Осташкова, и, конечно же, одного сухаря им было мало.

*** 

В один из дней комдив Капитохин созвал всех командиров и заявил, что разведотдел обнаружил утечку секретной информации и об этом стало известно в штабе армии. Приказано было всех девиц, которых подобрали по дороге на фронт, пропустить через разведотдел и отдел контрразведки СМЕРШ. После проверки всех отправить в Осташков… 

…На следующий день к штабным банькам‑землянкам стали прибывать девушки. Их привозили командиры частей и нервно курили, ожидая, когда тех «пропустят» через фильтр СМЕРШа. Привез свою Наташу и [капитан] Кравцов — приказ есть приказ! Уехал он чуть ли не под конвоем, в сопровождении своих офицеров — Наташу не отправили в Осташков, ее забрал себе замкомандира дивизии подполковник Пастухов. В моей голове это не укладывалось. Возможно ли такое?  

Пастухов!.. Это было само воплощение грубости — полный, приземистый, с мясистым рябым лицом грубых очертаний, безграмотный, плохо воспитанный простолюдин… Всем своим видом он поразительно походил на стареющего бульдога. И вот такой забрал в свою постель прекрасную девушку! Вскоре возле наших бань построили небольшую избу для Капитохина и Пастухова. Капитохин тоже обзавелся ППЖ (походно-полевой женой — прим. ред.), милой, но не такой роскошной красавицей, как у заместителя. Наташа вначале сопротивлялась Пастухову, но он был настойчив, и несмотря на то, что девушка была готова покончить с собой, в итоге ей пришлось покориться. Все же Наташа передавала Кравцову при случае с офицерами записки, папиросы «Казбек», шоколад. Кравцов метался, как лев в клетке, грозился всех перестрелять и пустить себе пулю в лоб, но пулю в лоб пустил ему другой…

***

Воду для питья приходилось брать из рек. У немцев были хлорные таблетки для ее дезинфекции, мы же воду употребляли в сыром виде. Талые воды уносили все нечистоты с поверхности, в том числе и содержимое уборных. Начались желудочно‑кишечные заболевания, дизентерия… Как‑то раз хотел я напиться, невдалеке попалась глубокая воронка от бомбы, заполненная коричневой водой — в этой болотистой местности и темный цвет воды стал нам привычным. Наклонился я, пью, и вдруг вижу на дне воронки труп немца. 

Меня удивляла подготовленность немецких войск к войне в экстремальных условиях. Все было продумано, предусмотрено для любых случаев. Взять хотя бы хлорные таблетки для дезинфекции питьевой воды, лезвия и безопасные бритвы, которые мы видели впервые, пасту для намыливания, порошки‑вошебойки, туалетное мыло, недоступное нам во фронтовых условиях, хлеб многолетней выпечки в целлофановой упаковке, кованые сапоги и многое другое. Видно было, что немцы готовились к войне основательно, — на войну работала вся наука и промышленность, особенно химическая. Даже при недостатке ресурсов они снабжали армию заменителями‑эрзацами — эрзац‑мыло, эрзац‑кофе, эрзац‑кожа и так далее. И хотя не всегда эти заменители были хорошего качества, но зато имелись у каждого немецкого солдата… 

…Наш и без того скудный паек не усваивался желудком из‑за кишечных заболеваний, и мы все время, даже сразу после еды, чувствовали голод. В свободные минуты я уходил недалеко от штаба в лес и, перепрыгивая по мягким кочкам болота, собирал клюкву… Пытаясь притупить голод, ребята счищали со стволов смолу и беспрестанно жевали, словно верблюды. Я тоже попробовал обмануть голод таким способом, но в животе начались колики. В свободное время я ходил по перелескам и искал щавель, который мы с друзьями в немалых количествах поедали в детстве, но его здесь было мало, а возможно, на него охотились и другие. 

***

Капитохин послал своего заместителя выправить положение и любой ценой выручить батальон [из угрожающего ему окружения]. Пастухов выехал из штаба в сопровождении бойцов взвода охраны, от которых я и узнал обо всем, что произошло после. Пастухов приехал на передовую и пришел на командный пункт Кравцова. Там находились командир полка, стоящего в резерве, артиллеристы, связисты — самого Кравцова не было. Пастухов закричал:

— Где Кравцов? Кравцова ко мне!

Посыльные бросились на поиски. Связисты начали обзванивать части, спрашивая о Кравцове. Он оказался в недалеком тылу у артиллеристов. Когда капитан явился на командный пункт, Пастухов, стоявший на опушке леса недалеко от КП, обрушился на него:

— Ты что наделал, сукин сын? Где ты был?

Кравцов ответил, что он налаживал снабжение боеприпасами, так как боекомплект израсходован и у пехоты, и у артиллерии, и у минометчиков, стрелять нечем.

— Ты прятался в тылу! — кричал Пастухов. — Ты трус, ты покинул свой батальон, бросив его на произвол судьбы в окружении. Раздевайся!

Стоявшие вокруг командиры и бойцы взвода охраны замерли.

— Раздевайся, тебе говорю! — ревел Пастухов.

Трясущимися руками Кравцов стал раздеваться и складывать одежду на еще не стаявший снег. На гимнастерке сверкнул орден Красного Знамени.

— Сапоги и брюки тоже!

Кравцов скакал на одной ноге, теряя равновесие, снял сапоги и брюки.

— За трусость и дезертирство с поля боя получай!

Пастухов выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в голову Кравцова. Тот замертво свалился на подтаявший снег, дергаясь в предсмертных конвульсиях. Пастухов резко повернулся и пошел на КП. Окружающие стояли ошеломленные и бледные, с ужасом глядя на тело Кравцова. Кровь залила его лицо и лужей растекалась по снегу… 

…Рано утром на следующий день я проснулся от чьего‑то тревожного разговора вполголоса. Офицеры впопыхах выскакивали из избы, вышел и я… Когда я подошел, мороз пробежал у меня по коже. Вдали, витая в воздухе, по просеке медленно продвигалась к нам… сама смерть! Во всем белом, как и положено смерти, с провалами глазниц в черепе, она медленно приподнималась в воздухе и так же медленно опускалась, пошатываясь из стороны в сторону, передвигала ногами и балансировала руками… Все увидели, что идет раненый в одном нижнем белье, его багрово‑синее лицо заплыло, рубашка окровавлена. Это был Кравцов. При расстреле его Пастуховым пуля попала в глаз и вышла в затылок. 

Пастухов крикнул:

— Взвод, в ружье!

Взвод охраны бросился за оружием и, выскочив к просеке, построился в шеренгу. Кравцов шел медленно и бессознательно. Когда он поравнялся со взводом, Пастухов хрипло отдал команду, и бойцы охватили Кравцова в полукольцо и пошли следом за ним по просеке, которая недалеко от штаба упиралась в крутой берег реки. Я ушел в штаб, меня била лихорадка.

Потом мне рассказали, что Кравцов подошел к обрыву и остановился, как будто осознавая опасность падения в реку, и тогда Пастухов скомандовал:

— Взвод, заряжай! По дезертиру огонь!

Я услышал залп и содрогнулся. По моему мнению, Пастухов был не прав и совершил убийство, тихонько между собой осуждали его и офицеры штаба. У меня даже мелькнула мысль, что Пастухов свел счеты с Кравцовым из‑за Наташи. 

«От всего поля веяло смертным запахом и смертным страхом»

(из главы «Штрафная рота»)

Мы двигались по Полтавщине. Утром, подходя к какому‑то селу, видневшемуся на пригорке, мы в предрассветных сумерках увидели ровное скошенное поле пшеницы, но, когда подошли ближе, поняли, что это не снопы, а трупы — на немцев, укрепившихся в селе, наши бойцы шли в лобовую атаку.

Мы шли вдоль огородов и увидели страшную картину вчерашнего боя. Немецкие орудия, в том числе и зенитные, стояли буквально через десяток шагов друг от друга вдоль кромки вишневых садов. Их стволы были направлены параллельно земле на уровне роста человека, возле каждого лежали горы ящиков из‑под снарядов и стреляные гильзы. На огородах лежало то, что оставалось от атакующих при прямых попаданиях снарядов — клочья одежды с кусками мяса, серпантин размотанных кишок. Врезался в память шматок черепа, начисто срезанный с мозгами и волосяным покровом. От всего поля веяло смертным запахом и смертным страхом. Мы молча спешно проходили вдоль села и, выйдя в поле, подавленные виденным, продолжили путь навстречу гремящему бою.

Еще не успели улечься наше волнение и горечь потерь, как мы увидели на скошенном поле большое стадо расстрелянных коров. Они лежали, раздутые, в разных позах. Видимо, немцы не успевали угнать скот, и уничтожили его таким волчьим образом. 

*** 

Когда погасла ракета, я стремительно бросился в сторону убитых и упал рядом с ними. Вновь хлопнул разрыв ракеты, и голубой свет залил всю местность. Шесть тел лежало головами в стороны от середины воображаемого круга, в котором они сидели и разрезали немецкую шинель на портянки. Мина упала рядом и шестерых убила, а седьмому осколок вырвал глотку, и он теперь дышал через эту дыру, а не через рот, страшно при этом хрипя. Кто‑то оттащил его под защиту бархана из простреливаемой лощины, так как немцы периодически стреляли на звук хрипа. Внезапно лицом к лицу я увидел Ивлева. Осколок вошел ему в затылок и разворотил рот, застряв в нем, зубы были вывернуты и обнажены. Я в страхе отшатнулся в сторону. Образ Ивлева с обнаженными белыми зубами потом виделся мне много лет в тревожных снах… 

…Но как их хоронить? Я только теперь осознал, что у меня нет лопатки. Что делать?.. Надо найти окопы и в них хоронить!.. Стараясь своим весом не обрушить осыпающиеся стенки, я подтянул тело к окопу, а затем, перекатывая, сбросил его на дно. Окоп оказался коротким — туловище упало на дно, но ноги уперлись в стенки, не достигнув дна. Я наступил на ноги и своим весом старался их опустить ниже. Прости, друг! На Ивлева я сбросил второй труп, и он почти сравнялся с бровкой окопа. Зная, что других окопов поблизости нет, я притащил третьего убитого. Его согнутые в коленях ноги торчали над окопом. Я, всхлипывая от жалости к погибшим и к себе, начал руками засыпать сухим песком могилу. Скрылось туловище, лицо с открытыми глазами, но колени в белых подштанниках все равно торчали…  

Отвернувшись от белеющих колен, я пополз вновь по спирали, ища новый окоп… Окоп был хотя и глубокий, но короткий, и я решил хоронить убитых не лежа, а наклонно. Важнее было то, что окоп находился в непростреливаемой зоне, тут можно было встать в полный рост. Я похоронил оставшихся трех убитых почти вертикально, причем одного головой вниз, так как в нормальном положении они не вмещались.

«Танк врезался в колонну немцев, перемолол гусеницами крайние ряды»

(из главы «В постоянном составе штрафной роты»)

К вечеру мы стали спускаться с пригорка, по которому проходила одноколейная железная дорога. На переезде с будкой мы увидели здоровенного немца, распятого на шпалах. Его руки и ноги проволокой были прикручены к рельсам, а рот набит черноземом. На бумажке, прикрепленной к пуговице мундира, было написано: «Получил свое!» Наши бойцы проходили, проезжали мимо, молча смотрели. Жестоко поступили с трупом врага, но справедливо! 

***

Старшина Тамарин выбрал двор попросторнее в середине села, и обоз въехал в него. Здесь же оставили своих трофейных лошадей и наши комвзвода.

Мы вошли в дом. В нем было не топлено, две девчонки 13–15 лет лежали, свесив головы с печи, укрытые тряпьем. Поздоровавшись, Тамарин спросил:

— Где родители?

— Та нема.

— Как нет? Где отец?

— Та вбылы на вийни.

— А мать?

— Маму забралы в немеччыну.

— Так вы что, одни живете?

— Так, одни.

— Мы у вас переночуем. Крапивко, принеси дров с кухни, да побольше.

Девчата продолжали лежать на печи и с любопытством смотрели на нас. Сразу притягивала взгляд младшая. Ее красивое нежное личико смотрело на нас большими черными глазами с длинными ресницами — казалось, это ангел, каких рисуют в церквях. 

…Девочки, смущаясь, спустились с печи, подали керамические тарелки и чашки — лучшей посуды у них не было. Флягу старшина разлил по кружкам, я отказался.

— А ну‑ка, девчата, покажите пример этому солдату, и мы вас заберем к себе вместо него, — шутил Тамарин.

— Ни, мы нэ будэмо! — ответила за двоих старшая.

— Так мы ж только выпьем за знакомство по глоточку! — настаивал старшина.

Но девчата жадно смотрели на тушенку и кашу с мясом, от которой шел божественный запах. Видимо, чтобы не тянуть время, старшая, а за ней и младшая взяли кружки, хлебнули, ахнули, закрыв ладошкой рот, а потом взяли ложки и торопливо начали кушать. Мы не смотрели на них, чтобы не смущать.

— А теперь, кто допьет из кружек девушек, тот будет их избранным!

Все руки, кроме моей, потянулись к кружкам девчат. Те зарделись и с интересом смотрели, кто возьмет. Руки всех задержались, пока не взял кружку Васильев, а вторую мгновенно подхватил [кавалер ордена Ленина] Крапивко.

— За кого же мы выпьем? — спросил Васильев. — Мы даже не знаем, как вас звать!

— Мэнэ — Марийка, — сказала старшая.

— А мэнэ — Лэся.

— Я выпью за Марийку, за ее счастье и за то, чтобы скорее кончилась война.

— А я — за Лесю! — не нашелся, что больше сказать, Крапивко.

Личики девочек пылали маком — как же, за них пьют, как за взрослых!

После ужина… Тамарин начал подшучивать над Васильевым и Крапивко по поводу их «дам сердца» — мол, пить пили, а теперь — в кусты.

— Это кто в кусты? — спросил Крапивко и полез на печь.

— Бросай нам вниз Марийку, — шутил Васильев, — одну на троих!

Марийка плюхнулась на нас и втиснулась между мной и Васильевым…

…Долго мы шутили, тискались, пока не сморил сон. На печи же свершилось гадкое: утром поднялась с постели тринадцатилетняя женщина. Мы бы этого и не знали, если бы сам Крапивко не заявил:

— Товарищи! При всех клянусь — если останусь живым, то вернусь с войны сюда и женюсь на Лесе. Слышишь, Леся? Я приду, я теперь твой муж!

Мы оторопело смотрели друг на друга и на Крапивко. Рядом стояли крепкий, высокий мужчина за тридцать лет и ребенок, прекрасный, как ангел, и грешный как черт. «Что будет с ней — думал я, — как теперь сложится ее жизнь?»

— Ребята, клянусь!

На улице кто‑то крикнул: «По коням!» Крапивко торопливо вытряхнул все, что было у него в вещмешке, на стол. Тогда и я развязал свой мешок, вынул припасенную на крайний случай тушенку, поставил на стол и придавил ладонью. Все заспешили и оставили на столе съестное, а Васильев еще и деньги. Скомканно, словно мы все были виноваты, мы простились и вышли из дому. Подводы уже стояли на улице. Забегая наперед, скажу, что Крапивко остался жив, но сдержал ли свою клятву — не знаю.

***

На косогоре были видны трупы немцев и наших бойцов. Пять штрафников, сговорившись, решили без ведома командиров ночью сделать вылазку на этот косогор и поживиться трофеями. Особенно их привлекали часы и спиртное. У нас в то время часы были большой редкостью, у сержантов и рядовых они были только у тех, кто добыл их в бою. После ужина, когда стемнело, эти пятеро поползли на ничейную полосу, да там и пропали. 

Через несколько дней наша рота вместе с другими частями пошла в наступление. Когда штрафники прошли поле, на котором лежали убитые немцы, вышли к полевому колхозному стану, атаковали и выбили оттуда немецкий заслон, в бригадном домике на соломе они нашли пятерых пропавших бойцов. Одежда с них была сорвана, тела сплошь покрывали багрово‑синие кровоподтеки. На спине у двоих были вырезаны звезды, у других выколоты глаза, вырваны языки. Вот вам и часики…

Внезапно раздался слабый стон, и у одного из пяти замученных шевельнулись пальцы. К нему бросились Иван Живайкин и санинструктор. Тело не было закоченелым, как у других, прощупывался пульс. Боец лежал на животе, на спине его ножом была вырезана звезда, заплывшая запекшейся кровью. Живайкин сделал укол кофеина для поддержания работы сердца и попробовал открыть рот бойца, чтобы влить какое‑то лекарство, но резко отдернул руку — во рту не было языка. Хорошо, что немцы, вырезая звезду, положили его на живот, иначе он захлебнулся бы своей собственной кровью.

Бойца отвезли в медсанбат, и он остался жив. После на имя [командира роты] Сорокина мы получили от него письмо, в котором он сообщил все подробности происшедшего. Когда при свете ракеты наши бойцы увидели группу убитых немцев и поползли к ней, приблизившись вплотную, «мертвецы» вскочили и навалились на них. От неожиданности наши солдаты оторопели, и это позволило немцам захватить инициативу. Их было больше, они ожидали наших любителей трофеев, заранее зная, что делать, — видимо, это была немецкая разведка.

*** 

Мы вступили в Молдавию. В первом же селе наши старшины, еще не успев расположиться, уже притащили откуда‑то ведро вина — молдаване встречали нас с радостью и не скупились на угощение… Утром я, ступая на вершины замерзших кочек, пошел в уборную. Я возвращался вдоль плетня, где взошедшее солнце еще не растопило замерзшую за ночь корку, когда совсем рядом со мной разорвалась граната, забрызгав меня грязью. К счастью, осколки прошли мимо.

Я осмотрелся. Вдоль стены соседней хаты крался солдат, а молодая женщина пряталась от него за углом — так мы играли когда‑то в детстве. Этот солдат и швырнул гранату в огород, чтобы запугать женщину и заставить обнаружить себя. Я перемахнул через поваленный взрывом плетень и бросился к бойцу. Он увидел, что я бегу к нему и хотел скрыться в хате, но я схватил его за шиворот в сенях и начал молотить. Он был пьян, не самого могучего сложения и не сопротивлялся, что сразу охладило мою ярость. К тому же это был первый за много лет случай, когда я бил человека.

На взрыв выскочили наши офицеры и ездовые, которые оторвали меня от бойца и увели к себе. Добавив дебоширу оплеух, они хотели задержать его и оставить у себя в штрафной, написав рапорт его командованию, но оказалось, что это известный разведчик, полный кавалер ордена Славы, что было не менее почетно, чем звание Героя Советского Союза, и в то время было большой редкостью. Прибежали однополчане разведчика и забрали его с собой, обещая наказать. Молдаванка плакала, что‑то говорила по‑своему. 

***

Вскоре мы с [заведующим делопроизводством] Кучинским на дрожках поехали в 202‑й запасной полк за пополнением. По приезде в село, на окраине которого дислоцировался полк, перед нами предстала удивительная картина: на колхозном току стояли шеренги людей в военной форме, но каких‑то странных — все они были грудастые и широкозадые. Мы остановили лошадь и, присмотревшись, захохотали. Оказалось, в запасной полк прибыл эшелон с девушками для замены в частях солдат‑мужчин, несущих службу на нестроевых должностях: связистов, санитаров, писарей, поваров, почтальонов, снабженцев. Мужчин направили в строевые подразделения.

Снабжение армии было рассчитано только на мужское обмундирование: брюки‑галифе, ботинки с обмотками, причем пошитые на совсем другие формы. Одевшись в такую форму, девушки стали смешны и безобразны. У некоторых икры ног не проходили в штанины брюк, и их пришлось распарывать. У других брюки не сходились на бедрах, и нельзя было застегнуть ширинку. У третьих гимнастерка обтягивала грудь, как барабан, а рукава надо было закатывать. Но печальней всего выглядели юные девушки в огромных и неуклюжих солдатских ботинках в обмотках. Все это стало предметом злых насмешек солдат.

В штабе полка было полно офицеров. Один капитан рассказывал:

— Когда командир дивизии послал меня сюда за пополнением, ко мне началось паломничество из штаба и полков. Каждый приносил какой‑нибудь подарок и просил выбрать ему девушку, да такую, чтобы у ней было это во, это во, ростом во, глаза во! — И он показывал эти самые «во», добавляя руками соответствующие объемы к своему тощему телу.

Он смеялся, но, видимо, не преувеличивал. Из любопытства мы тоже пошли смотреть эту «ярмарку невест», когда уполномоченным из дивизий предложили выйти к строю. Оказалось, что там уже хозяйничали полковники и подполковники, не доверяя своим представителям… Вдоль строя шли полковники, за ними семенили писари запасного полка с амбарными книгами учета личного состава. Полковник шел, осматривая девчат, и, найдя подходящую, тыкал пальцем:

— Эту! И эту! Остальных подберет мой уполномоченный!

Писарь записывал фамилии «этих», старшина командовал «два шага вперед», «шагом марш», и «невест» вели в штаб оформлять направление в часть. Уполномоченные были менее придирчивы, им надо было набирать по несколько десятков человек.

Получили и мы одну девушку — младшего лейтенанта медслужбы Асю Воробьеву… Пока мы ехали, Асю себе «сосватал» Кучинский, и они потом долго жили вместе, пока Асю не направили в другую часть. 

*** 

Сорокин рвал и метал, изощренно матерился и кому‑то угрожал. Потом он стал по одному вызывать к себе весь постоянный состав штрафной роты, кроме ездового Василия Быкова, который был неграмотным и не умел писать. Дошла очередь и до меня.

— Вы писали анонимку в штаб армии? — грозно спросил он.

— Нет. Никаких анонимок и донесений я не писал.

Сорокин гневно смотрел на меня.

— Вы можете кого‑то в этом подозревать?

— Нет, — ответил я, подумав. — А в чем дело?

— Ладно, идите! — не ответил мне Сорокин.

В тот же день его Галю отправили в армейский особый отдел…

…Оказалось, что она сотрудничала с немцами. Этому особенно был рад ординарец Сорокина. Не один раз он, подвыпив, приходил ко мне и плакал, рассказывая, как женщина издевалась над ним, фактически превратив в раба. Она не стеснялась показываться перед ним полуобнаженной, заставляла мыть ей ноги, стирать нижнее белье и делать многое другое, оскорбительное для стороннего мужчины.

— За что я так унижен? — спрашивал он. — Да, я штрафник и готов искупить свою вину кровью. Я готов делать для Сорокина все, что он прикажет. Но прислуживать, как раб, этой «немецкой овчарке»!.. Я говорил с Лукой Ивановичем, но он накричал на меня и пригрозил оторвать голову, если я не буду выполнять приказания этой суки как его собственные!

Теперь ординарец избавился от этой «овчарки», но и его Сорокин отправил во взвод, взяв другого солдата.

Хазиев несколько раз ездил в штаб армии и со временем узнал, кто написал анонимку — это сделал старшина Тамарин. Когда началась Ясско‑Кишиневская операция, Сорокин отправил его на передовую. В бою Тамарину миной изрешетило всю спину, но он остался жив и писал из госпиталя Сорокину, прося о прощении и разрешении возвратиться в нашу часть. 

***

В штабе армии солдаты в разговоре рассказывали, что в Будафоке размещается самый крупный в Венгрии завод розлива вина и государственные погреба, тянущиеся под землей на десяток километров. Наши солдаты, когда вошли в погреба, начали дегустировать вина из разных бочек. А бочки там дубовые, размером с большую комнату. Пробовали, пока не допробовались до чертиков. И тогда автоматная очередь прошивала клепки бочки, и вино струями лилось в подставленный рот. Так это или не так, но до целых бочек в итоге приходилось доплывать на плоту, сделанном из бревен и сорванных дверей. Пробовали вина в бочках‑колоссах, выбирали вкус и аромат, чтобы набрать потом в канистры из‑под бензина и ведра. Говорят, что были случаи, когда солдаты тонули в вине в буквальном смысле. 

***

Положение в Будапеште, а вернее, в Буде — части города на правом берегу, — было отчаянным и для его жителей, и для войск противника. Находясь в окружении, немцы не имели организованного снабжения продовольствием, медикаментами. Все было съедено, все было отобрано у мирного населения. Голодали войска, умирали от голода и холода мирные люди.

После вступления в город наши бойцы в королевском дворце увидели страшную картину: на покрытых инеем полах лежали вплотную мертвые и еще живые раненые фашисты. Им уже многие дни не оказывали никакой помощи, не давали пищи и воды, не перевязывали. Раненые гнили заживо, примерзали к полу, сходили с ума, умирали. И все это тысячами. Фашистам не раз предлагали сдаться, но эсэсовцы и власовцы, знавшие, что при сдаче в плен им пощады не будет, контролировали все остальные войска. Они не доверяли не только венграм, но и немцам. В одну из ночей венгры напали на посты эсэсовцев и власовцев и прорвались к нашим. Их встретили огнем, многие погибли, но часть с поднятыми руками все же сдалась в плен… За венграми стали сдаваться и немцы. Лишь эсэсовцы и власовцы дрались до последнего вздоха с яростью обреченных. 

*** 

Мы шли параллельно нескончаемой ленте пленных немцев и венгров. Они медленно двигались по шесть человек в ряд, таща под руки раненых. Даже не верилось, что эти еле передвигающие ногами, согбенные, закутанные в одеяла и платки, небритые, грязные люди сеяли смерть и разрушения на нашей земле, несли горе и страдания многим народам Европы.

Вдоль колонны немцев по дороге шли наши танки, харкая сгоревшей соляркой нам в лицо. И вдруг возле нас один танк свернул с дороги, врезался в колонну немцев, перемолол гусеницами крайние ряды и вернулся в свою колонну. Я не стал смотреть, что там осталось после танка, — это было страшно. Не спешите делать выводы о жестокости танкиста, не представив себя на его месте. Что он увидел, вглядываясь через смотровую щель танка в лица пленных? Кто может знать это? От каких видений, от каких воспоминаний пальцы сжались на рычагах управления, а мускулы рук непроизвольно сократились, направляя тяжелую машину на плененного врага?..

…Нескончаемые колонны солдат, обозов, автомашин шли по шоссе. У развилки дорог мы увидели огромный щит с надписью: «Бойцы и командиры! Не проходите мимо, взгляните на зверства фашистов, их пытки наших военнопленных!» и стрелкой, показывающей направление. Я довольно насмотрелся на разорванных на куски солдат и не мог смотреть на жертвы страшной жестокости фашистов. Пошедший туда Живайкин потом рассказал, что в кузнице на железных крючьях висели продетые за ребра искалеченные солдаты, кисти и кости рук были размозжены молотами на наковальне, ноги сожжены в горне, на спинах вырезаны звезды. Возле кузницы висел плакат: «Отомсти за них!».

«Народ‑победитель — и вдруг такая страшная картина»

(из глав «После Победы», «Послесловие»)

Проехали мост, пограничные будки и остановились уже на советской стороне, на станции Унгены.

Мы широко распахнули двери и высыпали из вагонов. Станция маленькая, на перроне женщины продают что‑то. Вот стоит пожилая женщина, босая, в юбке из серого мешка, в старой заношенной кофточке, повязанная каким‑то землисто‑коричневым платком. Между ног в рваных глубоких калошах она зажала ведро с солеными огурцами, словно наседка прикрыла от врагов своих цыплят. Соленый огурец, квашеная капуста, помидоры — об этом мы так мечтали в Европе! И солдаты окружили немногочисленных торговок. Но до чего же огурцы дорогие! Таких цен мы не представляли. Еще дороже была вареная картошка.

Вновь раздалась команда «По вагонам!» — и поезд поехал через поля. Вот мы поравнялись с упряжкой. Но что это? В нее впряжены восемь женщин, которые, словно бурлаки с картины, тянут плуг. Женщины наклонились вперед в страшном напряжении, руки беспомощно висят, почти доставая до земли. Все, что угодно, я ожидал увидеть, но только не такое. Я‑то думал, что в Советском Союзе после окончания войны сплошной праздник, уже преодолена разруха, восстанавливается хозяйство, люди накормлены, одеты. А как же иначе?! Народ‑победитель! И вдруг такая страшная картина…

Все разговоры стихли. Вот какой хлеб мы едим — он замешен на людском поте, на нечеловеческом труде наших матерей и сестер! Я был морально раздавлен. Я видел, да и сам испытал страшные муки солдат на войне: холод, голод, смерть, раны, страх, неимоверное напряжение. Но я не представлял, что на освобожденной нами земле так тяжело живется нашим соотечественникам. Проклятая война!

***

[В Киеве] сразу вокруг закружились разные темные личности, поглядывая на наш багаж. Одни предлагали помочь его донести, другие говорили, что могут организовать ночлег с «бабами», третьи — квартиру. Но нас еще в эшелоне предупредили, чтобы были осторожны. Говорили, что иногда солдаты или офицеры, попав на такую квартиру, исчезали. Одних преступников привлекали подарки, которые фронтовики везли родным, других — подлинные документы солдата и его ордена…

…На нас смотрели все встречные, и я даже услыхал слово «мародеры». Мне стало стыдно перед этими обносившимися, измученными, изголодавшимися людьми. Но у меня лично были лишь скромные подарки отцу, матери и сестрам да один костюм для себя, поднятый с пола в разбитой квартире в Вене. И еще я вез слесарный и плотницкий инструменты. 

***

[После войны] работал я мастером в спецконторе «Военмонтаж» при Северо‑Кавказском военном округе. Мы восстанавливали жилые дома для военнослужащих, Дом офицеров на Буденновском проспекте, строили казармы, дома в Сталинграде. Продукты питания, промтовары, даже водку получали по карточкам. Вначале я недоумевал, когда слышал, что люди голодают. У меня даже оставался хлеб от пайка, составлявшего 700 граммов в день. Потом я стал укладываться в паек, потом его перестало хватать. Получу продукты на неделю, съем их за четыре дня, а три дня голодаю.

Я получал зарплату 800 рублей, а с вычетами менее 700, тогда как буханка хлеба на рынке стоила 200–220 рублей, килограмм сливочного масла — 1000 –1200 рублей. Одевался я в армейскую одежду. Шинель отец мне перекрасил в черный цвет и перешил; на ногах — солдатские сапоги.

Со своим старшим прорабом Дамаскиным ночью мы ходили ловить рыбу, чтобы успеть на работу. За опоздание на работу нам грозило до шести месяцев исправительно‑трудовых работ, а за прогул — заключение с отправкой в лагеря.

Цитаты по книге:

Александр Уразов, «Я был штрафником. Война все спишет?». Издательства «Эксмо», «Яуза», 2015 г.  

Публикация проиллюстрирована снимками из разных периодов войны с сайта Billionnews.ru.

Отправьте нам новость

У вас есть интересная информация? Думаете, мы могли бы об этом написать? Нам интересно все. Поделитесь информацией и обязательно оставьте координаты для связи.

Координаты нужны, чтобы связаться с вами для уточнений и подтверждений.

Ваше сообщение попадет к нам напрямую, мы гарантируем вашу конфиденциальность как источника, если вы не попросите об обратном.

Мы не можем гарантировать, что ваше сообщение обязательно станет поводом для публикации, однако обещаем отнестись к информации серьезно и обязательно проверить её.

Читайте, где удобно